пусть я ошибусь! Господи, господи, ну пожалуйста!
– Форрест! – зову я маленького мальчика, паника сдавливает мне горло.
Пожалуйста, пусть он прячется за деревом. Пусть он удрал в поле. Все что угодно, только не это.
Тайер выныривает глотнуть воздуха и грубо откидывает с глаз мокрые волосы. В его руке детский кроссовок.
Я падаю на колени и рыдаю. Я не могу дышать. Не могу дышать. Не могу дышать!
Он снова погружается под воду, и на этот раз выныривает, прижимая к груди обмякшее тело Форреста. Он подплывает к краю бассейна и кладет на него сына, прежде чем вылезти самому.
Синий.
Форрест весь синий.
Его губы.
Веки.
Пальцы.
Ненавижу синий цвет.
Тайер откидывает голову Форреста назад и начинает делать ему искусственное дыхание.
– Прекрати. – Я толкаю его промокшую рубашку. – Ты делаешь неправильно. Вызови 911.
Мой телефон остался в комнате, иначе я бы сама позвонила.
Тайер вытаскивает из кармана свой телефон, чертыхается и бросает бесполезное устройство на землю.
– Мама! – кричу я во всю мощь своих легких, опуская ладони на крошечную грудь Форреста.
Он холодный. О, господи, он такой холодный! Вода была как лед. И он был… О, боже мой.
– МАМА!
Тайер тоже кричит. Я даже не понимаю, что именно. Мой разум не может сосредоточиться. Я просто кричу, делаю искусственное дыхание и снова кричу.
Но он ушел. В мальчике под моими ладонями не осталось жизни. Это оболочка. Пустой футляр. Труп.
Подбегает мама, и я слышу ее крик. Мы все просто кричим, и это бессмысленно, потому что Форрест нас не слышит. Его с нами нет. Больше нет.
Я выпрямляю спину и смотрю на Тайера. Он ходит из стороны в сторону, заложив руки за голову. Увидев, что я остановилась, он падает на землю рядом со мной.
– Что ты делаешь? Нельзя останавливаться! Ему нужно…
– Тайер, – выдыхаю я сквозь рыдания, – он мертв.
– Нет! – Он отталкивает меня и сам продолжает делать искусственное дыхание. – Нет. Он не умер. С ним все будет в порядке. Просто нужно убрать воду из его легких.
Я опускаю ладонь ему на плечо, на заднем плане слышен мамин плач. Она звонит по телефону.
– Он умер, Тайер. Мне очень жаль.
Его глаза встречаются с моими, и я вижу в них боль, какой еще не видела никогда. Эта душераздирающая, сокрушающая боль, эмоциональная мука, которая останется с человеком навсегда.
Он неистово трясет головой.
– Нет, нет. Он не может умереть. Мы же… мы собирались… – Его голова запрокидывается, и он кричит в небеса.
Я сдаюсь и реву так, что болят ребра. Тело Форреста лежит перед нами. Пустое. Боже, такое пустое…и такое синее.
Обхватив руками промокшее тело Тайера, я держу его как могу, но трудно удержать кого-то от разрушения, когда ты сам разбит вдребезги. Смерть никогда не должна наступать вот так. Только не так внезапно. Только не с ребенком. Нет… просто нет.
– Мама, – тихо говорю я, мой голос срывается. – Зайди внутрь, на холодильнике список контактов. Позвони Кристе.
Я с трудом соображаю, но я знаю, что Тайеру еще хуже. А Криста… Боже, она должна знать. Мама уходит, и я утыкаюсь головой в изгиб шеи Тайера.
Вдалеке воют сирены, и вскоре парамедики влетают на задний двор. По их лицам я вижу, что они тоже еще долго от этого не оправятся.
Смерть неизбежна, она великий уравнитель, но ей никогда не следует настигать ребенка, у которого впереди вся жизнь.
Тайер плачет и кричит, требует, чтобы они делали свою работу и лучше старались.
Он не смотрит, когда они переносят тело на носилки и укрывают простыней.
Мы как роботы следуем за медиками. Внедорожник Кристы мчится по дороге, тормоза визжат, когда она резко останавливает его и выпрыгивает из машины.
И если я думала, что хуже криков Тайера ничего нет, я ошибалась.
Крик матери, осознавшей, что она потеряла своего ребенка, – самый душераздирающий звук в мире.
– Мой малыш! Это мой ребенок!
Полицейский обхватывает ее руками и держит, не позволяя сдернуть простыню с тела Форреста, когда его загружают в машину.
– Мой малыш, – всхлипывает она и вываливается из его рук на землю. – Только не мой ребенок!
Я закрываю глаза. У меня такое ощущение, что меня сейчас стошнит.
Все происходит как в замедленной съемке, но в то же время невероятно быстро. Я никогда не думала, что человек способен производить такие звуки, какие сейчас вырываются из груди Кристы. Это боль, которую испытывает мать, когда ее душа рвется пополам, и одна половина навсегда остается с ее сыном.
С трудом оторвав себя от земли, она бросается к Тайеру, и он встает лицом к ней и заслоняет меня.
– Это сделал ты! – кричит она и бьет его кулаком в грудь.
Бух. Бух. Бух.
Ее кулаки снова и снова врезаются в его грудь, как будто если она ударит в его сердце с достаточной силой, это оживит сердце Форреста.
– Наш ребенок! – рыдает она. – Ты позволил нашему ребенку умереть!
Тайер опускается на колени, и она вместе с ним. Он извиняется, опять и опять, а ее крики становятся все громче. Вскоре ее речь становится бессвязной, и на смену словам приходят рыдания.
Тайер и Криста уезжают в машине скорой помощи. Я не знаю, в чем смысл этой поездки. Вряд ли в больнице что-то изменится. Но, наверное, я бы тоже не хотела оставлять своего ребенка.
Мама обнимает меня за плечи и уводит домой.
Все, кто живет на нашей улице, кто в этот час оказался дома и наблюдал за разворачивающейся сценой, – жизни всех этих людей навеки связаны этим ужасным событием.
В своей комнате я сажусь на край кровати. Мое тело замирает и отказывается шевелиться. Это неправильно. Это не может быть правдой. Нужно очнуться. Я бью себя по щеке. Проснись!
Но это не тот кошмар, от которого я могу убежать, надев поутру кроссовки.
Это настоящая гребаная жизнь, и остается только с ней смириться.
Глава пятьдесят вторая
Не знаю, что заставляет меня сесть в машину и уехать.
Я еду и еду, пока не оказываюсь в Бостоне, в кампусе Гарварда. Я ему не писала и не звонила, чтобы предупредить о своем приезде. Я появляюсь внезапно.
С моей стороны это некрасиво, учитывая то, как мы расстались, учитывая все грехи, которые я совершила и о которых он даже не знает.
Уже поздно, когда я прохожу через общежитие прямо к его двери. Мгновение я колеблюсь, потом стучу. Не исключено, что
