и не дошло по адресу. Граф Карло его не видел.
Все же у графа проснулись неясные подозрения и ревность, и он начал следить за Ритой.
Тут граф Карло переживает страшную драму.
«Она какая-то бесстыдная, сладострастная», – пишет он, или вот еще: «Чем больше я за ней слежу и наблюдаю, тем больше становлюсь в тупик. Она или сходит с ума, или у ней какая-нибудь таинственная болезнь, но болезнь психическая, так как физически она цветет и хорошеет день ото дня».
«Чем объяснить такой поступок? – пишет он дальше. – Рита, тихонько оглядываясь, входит в мой кабинет, берет со стола тяжелое каменное пресс-папье и с силою кидает его в большое простеночное зеркало. Стекло вдребезги.
В ту же минуту она сталкивает с подставки тяжелую китайскую вазу, и та с грохотом падает на пол. Вбегают слуги.
– Ничего особенного, – объявляет холодно Рита, – скажите барину, что я нечаянно столкнула вазу, а она, падая, разбила стекло. Идите прочь.
Слуги, переглядываясь, молча уходят».
…
– Как раз в это время, – рассказывал Гарри дальше, – Карло подвернулась латинская книга о ламиях. Он взял ее из лесного дома, на память об Альфе, и от бессонницы, которая его преследовала, принялся читать.
Карло признается, что ничего бы не понял в ней, если б не рассказы старого доктора на эту тему. Тем не менее он не в состоянии поверить в существование вампиров, а тем более причислить к ним свою невесту.
«В книге ясно сказано, что „они“ выходят из могил, – пишет он. – Затем книга говорит…»
– Впрочем, это я вам прочту, – говорит Гарри, перекидывая листы.
«Книга говорит, что большей опасности подвергаются близкие люди. Вот если б это была правда, то я первый должен бы был умереть. А я жив и здоров, и никто ко мне по ночам не ходит… вот только я спать не могу… Что это, крик или мне показалось? Вероятно…
Фу, какая-то огромная, черная кошка подкралась к моей двери, я даже испугался, а, увидав меня, она тоже испугалась, шмыгнула по темному коридору и пропала. Откуда она? Кажется, в замке нет такой; должно быть, забрела из соседнего леса. Надо будет…
25-ое
Ну и ночка! Сейчас светит ясное солнышко, а я все еще не могу сбросить ночной кошмар… а быть может, и действительность… а впрочем, я потерял мерило…
19-го же. Позже
Вчера ночью ко мне в комнату заглянула черная кошка и исчезла. Не успел я снова взяться за перо, как ворвался сумасшедший доктор. На нем был халат, на голове чеснок, а в руках знаменитый кол, с которым он не расстается.
Оказывается, кол у него осиновый и, чтобы добыть его, он ходил куда-то далеко, так как у нас в окрестности осины нет.
Старик вбежал и принялся что-то искать в двух моих комнатах. Он заглядывал под кровать, в шкаф, под стулья, за портьеры и даже смотрел в печке.
– Нет „его“, ушел, – сокрушенно сказал он.
– Да кто ушел, кого вы ищете? – спрашиваю я.
– Да „его“. Эхе-хе, понимаю, сюда-то „он“ не сунется! – весело засмеялся сумасшедший, показывая на знак пентаграммы, вырезанный им на пороге моей комнаты. – Знаешь, – продолжал он, – я двери-то чесночком, чесночком замазал и завесил, так „он“ в окно, да черной кошкой… сюда, наверх… а я за ним, да, видишь, ноги старые, не поспел, ушел „он“… – Старик тяжело вздохнул и присел на стул.
Из отрывочных фраз и бормотанья я наконец понял, что он завесил чесноком двери капеллы, а сам сторожил „его“ с колом. Выходило, что пресловутый стариковский персонаж не кто иной, как Рита, она же вампир.
Будь передо мной не старик, я бы вздул его, несмотря на все его сумасшествие. Я думал тогда, что всякий вздор, даже сумасшествие, должен иметь меру.
Пока я соображал, как образумить старика, он вдруг опомнился, вскочил, схватил меня за руку и зашептал:
– Идем, идем, „он“, наверное, у итальянца, у художника! Засосет „он“ беднягу!
Постараться вырваться нечего было и думать, и я покорно пошел, вернее, побежал за сумасшедшим. Он быстро взобрался по лестнице, в третий этаж, где живет итальянский художник, и затем мы, словно воры, стали тихо красться по коридору.
Подошли к комнате итальянца. Старик осторожно приотворил дверь. Комната была залита лунным светом, окно открыто, и занавес на нем отодвинут.
Каково же было мое удивление, а потом и бешенство, когда я увидел, что Рита, моя невеста, полулежит на груди итальянца, припав к нему поцелуем.
Должно быть, я вскрикнул, потому что Рита подняла голову и обернулась… и – о ужас, ужас!.. При ярком свете месяца глаза ее светились сладострастием и злобой, а по губам текла свежая, алая кровь…
– Видишь, видишь? – закричал старик и кинулся вперед… Сильный порыв ветра хлопнул створками окна, взметнул штору и ударил ею по старику, тот упал.
Я поспешил к нему на помощь, но луна померкла, и в комнате воцарился мрак. Нескоро я отыскал спички и свечку.
При слабом освещении я оглянул комнату – никого нет. Сумасшедший, охая, поднимался с полу, итальянец мирно спал.
Я готов был все признать за галлюцинацию, как старик подошел к кровати и, поднимая за плечи художника, спокойно объявил:
– Вот я и прав, „она“ засосала его.
В самом деле, художник был мертв. Лицо бледное, руки болтаются как плети, на ночной рубашке свежая кровь.
…
Боже всесильный, что же это? Голова моя не выдержит… лопнет… Ведь выходит, что Рита – „не мертвый“… что она сосет кровь живых людей… Как я могу это понять и связать?.. Рита… кровь… нет и нет. Это я под влиянием старика схожу с ума… Это он мне навязывает свою болезненную идею… в то же время я сознаю, что я здоров, вполне здоров… а впрочем, все сумасшедшие считают себя здоровыми…»
– Что же дальше?..
Тут для графа Карло начинается страшный период сомнений, еще более ужасный, чем муки ревности, и он признается, что был на волосок от помешательства.
На счастье, вернулся из Рима старый Петро. Он сильно похудел и еще больше постарел. Но зато торжественно спокоен и самоуверен.
«Господь Бог помиловал меня, а святой отец благословил послужить миру, я теперь ничего не боюсь. И за вас, мой дорогой господин, буду бороться со всею нечистою силой. Я вас спасу, не унывайте!» – говорил он.
Петро провел целый день в деревне и уже знает все несчастья, постигшие замок.
Затем он рассказывал о папе, о монастыре, где выдержал покаяние. «Так там хорошо, так хорошо, век
