class="p1">– А если они здесь? – И Рита подняла голову по направлению к хорам.
В ту же минуту я заметил в руках Петро маленький ковчежец[119] со святыми облатками.
– Уйдем отсюда, уйдем, – сказала Рита, и они обнялись, легко отделились от пола и понеслись в луче месяца к окну. На минуту они заслонили свет, а затем вновь стало светло.
И мы ясно увидели плотно закрытый гроб и крепко запертую дверь.
Все виденное казалось сном.
– Будем ждать, – сказал Петро, – летняя ночь коротка. Они скоро вернутся.
Сколько прошло времени – не знаю. Я устал, спина ныла, ноги одеревенели, голова была тяжелая.
В воздухе стоял ясный запах тления, точно разлагающийся труп рядом.
Скоро взойдет солнце. Риты нет. На окне сидит большая черная кошка. Я хочу уже встать, но кошка прыгает в капеллу и это не кошка, а Рита.
Усталой походкой идет она к гробу, глаза сияют злым наслаждением, на губах кровавая пена. Минута – и она исчезла.
…они обнялись, легко отделились от пола и понеслись в луче месяца к окну
– Теперь скорее вон отсюда, – говорит Петро и берет меня за руку.
– Да, да, вон… – шепчу я. И вовремя: едва дотащился до своей постели и упал как убитый.
1-го
Что мы пережили сегодня! Ну и ночь! Она еще страшней той, когда в первый раз восстала Рита. Но по порядку.
После бессонной ночи, проведенной в капелле, а главное, от разных дум и пережитого горя я свалился на постель и заснул тяжело, без грез, без видений.
Вдруг кто-то сердито меня толкает, открываю глаза – передо мной стоит Рита. Лицо ее перекошено злобой, острые ногти впиваются в мою руку.
– Вставай, что же это за безобразие! Твои два дурака залезли в мою капеллу и не хотят оттуда уходить. Прогони их сейчас же! И прикажи снять решетки и глупые цветы! – кричит Рита.
– Какие цветы? Какие решетки? Я ничего не знаю, – говорю я.
– Я так и поняла, что ты ничего не знаешь! Идем! – И она тащит меня в капеллу.
Оказывается, сумасшедший ездил в город затем, чтобы заказать на окна капеллы решетки из омелы, и теперь они с Петро укрепили их на место и всюду развесили гирлянды цветов. Тяжелый запах сразу открыл мне, что эти белые цветочки не что иное, как чеснок.
– Прикажи убрать, прикажи убрать! – кричала Рита.
Я взглянул на Петро.
– Хорошо, Рита, я распоряжусь, и завтра все уберут.
– Нет, сегодня же, сейчас! – настаивала Рита.
– Сегодня поздно, скоро закат солнца, а вечером никто из слуг не станет работать там, где стоит гроб, хотя бы и пустой, – сказал я самым равнодушным образом. – Вот тебе ключ от входной двери капеллы. Завтра, когда ты пожелаешь, тогда и очистят здесь. Я прикажу.
Рита взяла ключ и еще колебалась. Петро в это время проговорил, ни к кому не обращаясь:
– Надо прочесть „Ave Maria“, солнце садится.
– Уходите прочь, я замкну дверь, – сказала Рита.
Мы вышли. Оба старика довольно улыбались и подталкивали друг друга.
– Ну, Карло, теперь за дело. Пока ты спал, мы с Петро все приготовили, – сказал сумасшедший, и он сказал это так спокойно и решительно! Голос был такой ясный!
Я невольно взглянул на него. Глаза светлые, разумные.
– Да, милый Карло, я поправился. Я теперь знаю, что я не один и что Петро поможет мне. Да и ты сам видишь теперь, что я говорил правду, и только от горя и бессилия у меня кружилась голова, и я правда временами сходил с ума. Сегодня же, как увидел Петро, мне сразу стало легче, а когда он мне все рассказал, с меня точно гора свалилась! Вот помогу вам, кончим здесь все, и я пойду в тот монастырь, где был Петро. Хорошо там, он говорит!
– Дело, дело говори, пора уже, – перебил его Петро.
– Да, мы решили на всякий случай заделать окна решетками из омелы – через нее нечистая сила не проходит, – а двери, кроме наружной, замкнули и залили свинцом, смешанным со святой облаткой, так что ходу им, кроме двери, нет.
Два осиновых кола и большой молоток мы приготовили… так через четверть часа и пойдем.
Я буду держать кол, Петро – ковчежец, а ты, Карло, должен вбить кол. Не бойся, я направлю его прямо в сердце, я ведь все же доктор. Покончим с женщиной и спустимся в склеп. Хорошо?
Я согласился.
Мы прошли в замок. Он был пуст. Слуги, видимо, нарочно были отпущены.
Старики принялись молиться, а я сел на окно и смотрел на закат солнца.
И вот картина за картиной стали вставать в моем воображении: закат солнца, темный канал, а на нем гондола и дивные черные глаза…
Вот церковь. Орган тихо играет, и тут близко от меня – черные, милые глазки, но они не смотрят…
Вот снова черные глазки, но как они светятся, сколько в них ласки, любви… Я чувствую нежные руки… запах роз… скоро, скоро она будет совсем моей, моей обожаемой женой…
– Идем, – говорит кто-то. Меня берут за руку, ведут… кто, куда, зачем?
Мрачные стены обтянуты черным сукном, украшены белыми пахучими цветами. Серебряный гроб покрыт богато расшитой пеленой и засыпан розами…
Солнце закатилось, и последние отблески наполняют воздух бегающими „зайчиками“.
Жарко и душно.
Вот две черные фигуры подходят к гробу. Молча свертывают покров, снимают крышку.
В гробу, на белой шелковой подушке, вся в кружевах и лентах, лежит дорогая мне головка, черные волосы, как короной, украшены жемчужным гребнем, между розовых губ блестят белые зубки… Встречи на канале, в церкви снова проносятся в моей голове. Виски стучат.
Вот одна из черных фигур подает мне что-то длинное и острое и упирает его конец в грудь моей невесты. Затем мне дают тяжелый молоток, и я слышу:
– Ударь, сильнее ударь!
Я повинуюсь, поднимаю руку и… вдруг два милых, черных глаза тихо открываются, смотрят на меня не мигая, губки шепчут: „Карло“.
– Бей, бей! – кричит голос мне в ухо. Я опять повинуюсь, поднимаю молоток… черные глаза печально мерцают, губы скорбно сжаты, маленькая ручка беспомощно поднята… Минута. Молоток с грохотом падает на пол, и я сам валюсь на ступени катафалка.
Слышу отчаянный крик, злобный хохот… и теряю сознание.
Очнулся я поздно ночью у себя в комнате. Открываю глаза и вижу: Петро и доктор стоят возле моей кровати. Петро усердно меняет на моей голове компрессы, а доктор говорит:
– Ничего, отойдет, это
