— плавно, без рывков. Текст был вычитан в третий раз — ни одной опечатки. Изображения выверены по цвету. Всё идеально.
Памятуя о безопасности, презентацию я сохранил на три флешки — основная, резервная, запасная. Две убрал в сейф, одну — в нагрудный карман пиджака. Паранойя — мой верный друг, которого я кормлю ежедневно и которому иногда совершенно справедливо обязан жизнью.
В мастерской шла обычная работа. Воронин что-то доводил у верстака — мерное шкрр-шкрр напильника. Егоров проверял инструменты, раскладывая их с той болезненной педантичностью, которая отличает настоящего мастера от всех остальных. До презентации — три дня. А мастера уже сгорали от предвкушения и нетерпения.
Дверь мастерской распахнулась так, будто за ней был пожар. Влетел Холмский — запыхавшийся, раскрасневшийся от мороза, в расстёгнутом пальто. Снег таял на плечах, шарф размотался.
Воронин поднял голову от верстака:
— Николай, что случилось?
— Всё в порядке, Иван Степанович, — Холмский махнул рукой, не останавливаясь. — Всё в полном порядке.
Он подошёл ко мне — почти бегом, едва не опрокинув стул. Я поднял взгляд от ноутбука.
— Николай, ты сделал то, о чём я просил?
Холмский кивнул — энергично, как болванчик на торпеде его машины.
— Да, Александр Васильевич. Сделал. — Он перевёл дух и расстегнул наконец пальто. — Доставил пакет и положил в почтовый ящик офиса Бертельса, как вы и просили.
Я закрыл ноутбук.
— Хорошо. Спасибо, Николай.
Холмский помолчал, но было видно, что его распирало от любопытства. Наконец, ученик не выдержал:
— Могу я спросить… что было в пакете?
Я посмотрел на него. Холмский прошёл со мной долгий путь — от робкого стажёра до человека, которому я доверял серьёзные поручения. Он заслужил знать.
— Флешка. С полным проектом Бертельса — тем самым, который мы удалили накануне.
Холмский моргнул. Потом ещё раз. На лице отразилась работа мысли, напоминающая переключение передач в старом автомобиле — с характерным скрежетом.
— Вы… вы вернули ему проект?
— Именно.
Холмский явно пытался совместить в голове два факта: мы потратили два часа на уничтожение всех цифровых следов проекта Бертельса — и следующим утром вернули ему всё обратно. С его точки зрения, это выглядело примерно так же логично, как поджечь дом и тут же вызвать пожарных.
— Месть, Николай, не в том, чтобы уничтожить конкурента, — сказал я. — Месть — в том, чтобы преподать урок. Бертельс проснулся сегодня утром и обнаружил, что результат трёх недель его работы исчез. Отовсюду. Представь себе его утро.
Холмский представил. По лицу было видно, что картина получилась впечатляющая.
— Несколько часов он прожил в этом кошмаре, — продолжил я. — Метался, проверял, звонил, потел. А теперь, когда он в полном отчаянии, — открывает почтовый ящик и находит пакет.
В пакете вместе с флешкой лежала записка лишь с одной фразой: «Больше никакой грязной игры, почтенный Грандмастер».
— Вы показали ему, что можете уничтожить его работу… но не стали, — выдохнул Холмский.
— Я показал, что контролирую ситуацию. Что мог стереть всё — и он бы никогда не восстановил проект за три дня. Но вернул. Потому что я не Хлебников. И не Бертельс. Дезинформация через Яшу — справедливая плата за его шпионаж. Удаление и возврат — урок. Теперь Бертельс знает: я могу достать его где угодно и когда угодно, но не буду, если он играет честно.
Холмский задумался.
— Вы думаете, он поймёт?
— Обязательно. Бертельс не дурак.
А ещё я не хотел побеждать благодаря саботажу. Победить должен достойнейший, а не хитрейший. Это вопрос чести, особенно для мастеров нашего круга. А честь — единственное, что нельзя купить на аукционе.
— Что дальше, Александр Васильевич?
— Финальная подготовка. Через три дня — презентация в Зимнем дворце. Макет готов, презентация готова, но нужно проверить костюм, отрепетировать с отцом речь, подготовить ответы на вопросы комиссии. И убедиться, что макет надёжно упакован для транспортировки.
— Я готов помочь с чем угодно.
— Знаю, Николай. Ценю.
Холмский ушёл — тихо, не отвлекая мастеров. Я вернулся к ноутбуку, но смотрел не на экран, а на стену перед собой.
Бертельс получил урок. Хлебников получил могилу. Волков получил рудники.
Теперь — только вперёд. Честная борьба. И пусть победит лучший.
* * *
К Зимнему дворцу мы подъехали в двух машинах. В первой — я со Штилем и кейс с макетом, упакованный так, что ему не повредил бы и артиллерийский обстрел. Во второй — отец, Холмский и запасная флешка с презентацией.
Зимний дворец… Тысяча четыреста шестнадцать комнат, четыреста шестьдесят тысяч квадратных метров, три века имперского величия. Бело-зелёный фасад с золочёными деталями вырастал на фоне серого январского неба. Дворцовая площадь, Александровская колонна, лёгкий снег — всё это я видел сотни раз, но каждый раз оно впечатляло.
В прошлой жизни я бывал здесь не раз. Приносил готовые заказы, обсуждал проекты, даже пил чай с императрицей. Полтора века назад эти коридоры были мне знакомы, как собственная мастерская. Сейчас я входил сюда заново — не как Пётр Карл Фаберже, придворный ювелир, а как Александр Васильевич Фаберже, мастер шестого ранга, молодой наследник, которому ещё предстоит доказать, что его имя — не пустой звук.
У входа стояли гвардейцы в парадной форме.
Я протянул конверт с официальным приглашением от Министерства Императорского двора. Гвардеец сверился со списком.
— Василий Фридрихович Фаберже, участник конкурса, с мастерами.
— Прошу на проверку.
Кейс с макетом проверили осторожно — открыли, заглянули, закрыли, просветили артефактами и рентгеном. Подозрений он не вызвал, а нас обыскали тщательно, но с почтением. Вскоре путь дальше был чист.
Холмский нёс кейс обеими руками — бережно, как младенца. Я отвечал за техническую часть и на всякий случай взял ноутбук.
Мы шли по коридорам с высокими потолками и лепниной. Портреты императоров смотрели со стен снисходительно и чуть свысока. Позолоченные рамы, хрустальные люстры, окна с видом на свинцовую январскую Неву…
Слуги в ливреях указывали путь:
— Зал презентаций — третья дверь налево, прошу вас.
По дороге нам встретился пожилой мастер с густой седой бородой и двумя помощниками, тащившими кейс внушительных размеров. Он увидел отца и остановился.
— Василий Фридрихович! Давно не виделись.
— Григорий Осипович, — отец пожал ему руку. — Рад видеть вас в добром здравии.
Григорий Осипович Осипов, старый Грандмастер девятого ранга. Легенда ювелирного дела и наш главный конкурент.
Они обменялись короткими любезностями — оба понимали,
