двух одинаковых железных ногах, Марго всегда казалось, что портрет Толоконникова больше, может быть, потому, что он был снят более крупным планом. Именно Толоконникова посоветовал им директор фабрики, когда они с Надей пришли к нему представляться. Марго робко сказала, что они бы хотели выбрать сами, директор глянул удивленно, сказал спокойным, уверенным тоном человека, знающего, как правильно: «Нет-нет, Толоконников самое то». И коротко кивнул, давая понять, что говорить больше не о чем.
«Какая тебе разница?» – спросила Надя, когда они шли из директорского корпуса в сборочный цех по темному мокрому асфальту в желтых кляксах листьев. Стояла осень, совершенно пушкинская, прозрачная, мягкая, умиротворенная. Борькина семья только что получила разрешение, выезд из неясной угрозы стал неотвратимостью, будничным фактом, таким же, как смена времен года. Писать хотелось не о передовиках, а о любви, о грусти, о глухом щемящем чувстве надвигающейся потери. Марго пожала плечами – действительно, какая разница.
Сборочный цех, длинный и довольно низкий, но на удивление светлый и чистый, напомнил Марго операционную. Вдоль стен тянулись высокие столы, на них лежали разъятые внутренности пианино, над которыми колдовали люди в синих халатах. То тут, то там струна испускала длинный протяжный звук, и казалось, что инструменты стонут. Слева от входа, в дверях комнаты, обшитой деревянными панелями, стоял смешной взъерошенный старичок. Марго спросила, как найти Толоконникова, старичок указал в дальний конец цеха, улыбнувшись слабой печальной улыбкой. Толоконников оказался высоким симпатичным парнем за тридцать. Договорились, что побеседуют в столовой во время обеденного перерыва. Говорил он охотно, гладко и много, Марго удивилась, что он не торопится обратно в цех, он засмеялся, махнул небрежно рукой: наверстаю. На фабрике он работал шестнадцать лет, устроился сразу после армии, переходил из цеха в цех, пока на добрался до сборки, нашел свое место. Любит музыку, играет на баяне. Жена и маленький сын. Делает в среднем 133 % плана. Пока он рассказывал, Марго смотрела на его руки, огромные руки с длинными крепкими пальцами, которыми он постоянно шевелил, сплетал, расплетал, барабанил по столу, опять сплетал, напоминая Марго паука, ткущего паутину.
– Почему именно вы постоянно перевыполняете план? – спросила она.
Он улыбнулся, сказал уверенно:
– Неленивый я, языком не чешу, работаю. Непьющий опять же, пропусков нет у меня. Ну и гожусь я для этой работы, ухо у меня правильное, руки хорошие, глаз точный.
Марго поблагодарила. Он ушел в цех уверенной легкой походкой счастливого человека.
– Ну как? – спросила Марго.
– Нормально, – пожала плечами Надя. – Надо еще пару рабочих о нем расспросить и из начальства кого-нибудь. Можно с женой и сыном фотографию. Для тепла.
Решили, что Надя пойдет расспрашивать председателя профкома, а Марго найдет кого-нибудь в цеху. Вспомнив о вихрастом симпатичном старичке, она подкараулила его в конце смены, спросила, что он может сказать о своем коллеге Николае Толоконникове. Старичок испуганно отшатнулся, забормотал, что сказать ничего не может, потому что ему надо бежать на автобус.
– А я с вами поеду, – сказала Марго, – вы мне по дороге и расскажете.
Старичок испугался еще больше, посмотрел с отчаяньем, спросил:
– Ну почему именно я, я даже не натяжчик, я настройщик, у нас двенадцать натяжчиков в цеху, они все его лучше знают.
– Но вы, наверно, самый опытный, – подольстилась Марго.
Он вздохнул, сказал, глядя в сторону:
– Вам не понравится то, что я скажу. И вы сделаете мне неприятности.
Марго заинтересовалась, поклялась, что ни слова не напишет без его разрешения, объяснила, что услышать его совершенно необходимо, чтобы создать объемный, не парадный портрет.
– Не парадный, – повторил он со вздохом, но она уже видела, чувствовала, что рассказать ему хочется, что недовольство сидит в нем давно, так давно, что возник нарыв, как от застрявшей занозы, и нарыв этот готов прорваться.
Сесть на лавочку в чахлом скверике напротив фабрики он отказался, переулками вывел Марго к реке, сел на большой валун, отполированный до гладкости прежними седоками, сказал:
– Задавайте свои вопросы.
– Почему именно Толоконников стал передовиком? – быстро спросила Марго.
– Он хороший работник, – пожал плечами старичок. – Хороший слух, хорошие руки, хороший глаз.
– Но что отличает его от других натяжчиков?
– Другие хотят делать работу, а он хочет делать себе красивую жизнь.
– Как это?
– Хорошему звуку надо терпения. А у него нет. Колки заворачивает лишь бы как. Струны на мостик кладет как попало. Потом я эти колки дотягиваю, струны сдвигаю.
– Получается, что вы доделываете за него его работу?
– Ну, так уж не надо, доделываю. Но если бы он работал помедленнее, я бы работал побыстрее.
– Так почему же вы молчите?
– Мне, голубушка, шестьдесят семь лет. Меня на пенсию выставить – как дверью хлопнуть. А у меня дети, им помогать надо.
– Но так же нельзя, это неправильно.
– Зачем вы меня расспрашиваете, – сказал он вдруг раздраженно, – вы же все равно об этом не напишете?
– Если вы мне разрешите – напишу.
Он молчал так долго, что Марго убрала в сумку карандаш и блокнот и собралась прощаться, но тут он вдруг отрезал:
– Пишите.
И заторопился:
– Пойду, жена уже волнуется.
На следующий день Марго пересказала все Наде.
– Ну и что? – сказала Надя. – А председатель профкома сплошные дифирамбы ему пела: и план перевыполняет, и образцовый семьянин, и на субботники всегда ходит. Откуда ты знаешь, что этот твой настройщик правду говорит? Может, он из зависти?
– Я схожу еще раз на фабрику, с другими поговорю, – решила Марго.
В попытке разговорить еще кого-то она провела на фабрике целую неделю. Говорили с ней неохотно, большей часть вообще отказывались, но из разрозненных реплик, из язвительных замечаний в сторону, из случайно вырвавшихся слов она сложила картинку, неполную, но достаточно ясную: Толоконникова на фабрике не любили. Человеком он был самолюбивым, скандальным, мстительным, выбивал себе лучшие инструменты, лучшие материалы, работал быстро, но неаккуратно.
Пора было начинать писать, но они с Надей никак не могли договориться. Надя писать о плохом категорически отказывалась, утверждая, что все это непроверенные слухи, сомнительная правда, которая грозит им отнюдь не сомнительными неприятностями.
– Я так не могу, Надь, – наконец взмолилась Марго. – Так нельзя. Ты что хочешь, чтобы такие Толоконниковы у нас в героях ходили?
– Я хочу сдать практику, получить хороший диплом и остаться в Корачеве.
– То есть тебе все равно?
– Мне не все равно, но я не понимаю, почему именно мы, случайные люди, должны этим заниматься.
– Со стороны легче сказать правду.
– Тебе хорошо искать правду, ты живешь в Корачеве. А я живу в богом забытом Урчанске и не хочу туда возвращаться.
После трехчасового спора
