Надя отправилась в деканат, просить себе другое место практики. Марго уселась писать. Странным образом очерк связывался у нее в голове с Борькой, всегдашним ее камертоном. Скорее всего, это была последняя ее вещь, которую он прочитает, и она ездила на фабрику, разговаривала, писала и переписывала, добиваясь идеальной краткости и ясности. Через две недели, в полной уверенности что очерк не напечатают, она сдала его секретарю многотиражки, насмешливой молодой женщине, и отправилась к Дрейденам искать утешения.
Через три дня ее вызвали в деканат. В кабинете за длинным столом, стоящим перпендикулярно декановскому, роскошному, старинному, темного дерева, сидели куратор их группы, очень молодой и очень нервный аспирант, замдекана по работе со студентами Ирина Васильевна и незнакомый Марго строгий усатый дядечка. Сам декан стоял у открытого окна и курил свою знаменитую хемингуэевскую трубку. За четыре года учебы они пересеклись только один раз – когда он вручал ей диплом за третье место на студенческом конкурсе статей. Теперь он разглядывал Марго с явным усилием вспомнить, видел ли он ее до того.
Вошла секретарша, уселась в углу, положив перед собой блокнот.
– Что ж, начнем, товарищи, – возвращаясь к столу, предложил декан. – Садитесь, Бородина.
Недоумевая, Марго села за стол и вдруг заметила лежавший на нем, в самом его центре, словно все пытались отодвинуть его как можно дальше от себя, номер многотиражки с ее очерком на первой полосе. Даже название оставили ее: «Когда струна звучит фальшиво».
Усатый человек развернулся к ней всем корпусом, спросил, тыча пальцем в газету:
– Вы это написали?
– Я, – сглотнув, призналась Марго.
Следующие три часа она запомнила плохо. Помнила, что усатый называл ее недостойной имени советского человека и еще почему-то клевретом империализма. Помнила, как декан выговаривал ей, что она не посоветовалась со старшими товарищами. Помнила выражение абсолютного ужаса на лице куратора и странную, почти сочувственную усмешку Ирины Васильевны.
Уезжал Борька, шли последние их недели вместе, и прошедшее десять дней спустя комсомольское собрание с вынесенным ей строгим выговором она не запомнила совсем. Она ходила на занятия, писала конспекты, делала курсовую, все это со странным ощущением, что едет в троллейбусе, пишет конспекты, чистит зубы не она, а только часть ее, оболочка, скорлупа, вроде яичной.
Дрейдены уехали, и две недели она пролежала на своем кресле лицом вниз, ни о чем не думая, ничего не хотя, не видя, не слыша и не слушая, как мать причитает за дверью. Постепенно странное ощущение отделившейся скорлупы исчезло, сменившись неприятным тусклым чувством, что между ней и остальным миром выросла прозрачная стена и все, что происходило по ту сторону стены, до нее доходило глухо, расплывчато и с опозданием. Так она дожила до распределения.
На распределение Марго пришла рано утром, рассчитывая оказаться в первой десятке списка. Всезнающая Люська говорила, что она должна быть четвертой-пятой, а может, даже и третьей. В деканате уже было полно народу. Марго протолкалась к спискам: в первой пятерке ее не было. Не было ее и в первой десятке, и в первой двадцатке, а дальше она смотреть не стала. Все это было так несправедливо, так обидно, что она не заплакала только потому, что злости в ней было больше, чем обиды.
Ее вызвали пятьдесят восьмой, и, поскольку злость все еще бушевала в ней, она выбрала крошечную малотиражку в далеком колхозе. Председатель комиссии поднял бровь, но ничего не сказал. По дороге домой Марго вспомнила о матери, и ей сделалось нехорошо. Мать приняла известие тяжелей, чем Марго ожидала, расплакалась, сказала, всхлипывая:
– Пять лет тебя тянула, чтобы что? Чтобы ты в колхозе коровам хвосты крутила.
– Мам, ну я же не дояркой еду, я в газете буду работать.
– Подтираться только такой газетой, – неожиданно грубо сказала мать и весь вечер с Марго не разговаривала.
Утром она не смогла встать с постели, жаловалась на колотье в боку. Испуганная Марго вызвала скорую, и мать отвезли в больницу с подозрением на инфаркт. Инфаркта не оказалось, но Марго сдалась и поплелась в университет, к замдекана по работе со студентами. Выслушав ее, Ирина Васильевна спросила:
– Все, пыл прошел?
Марго молча протянула ей справку из больницы. Ирина Васильевна прочитала справку, посмотрела с сомнением на Марго, подумала и сказала:
– Дура ты, Бородина, прости за прямоту. Разве так делают? Ну да ладно, есть у меня однокурсница, директор школы. В школу пойдешь, здесь, в Корачеве. Учителем литературы. Школа хорошая, директриса замечательная, считай, повезло тебе. Зайди завтра в деканат, я все улажу.
Марго поблагодарила, пошла к дверям.
– Бородина! – окликнула ее Ирина Васильевна.
Марго остановилась, Ирина Васильевна долго смотрела на нее, беззвучно шевеля губами, потом сглотнула и сказала:
– Эх, небитое вы поколение, повезло вам. Ладно, иди.
Когда-то она была небитой, не врала и не боялась. Когда-то рядом был Борька. А теперь была чужая жизнь, чужая книжка и рядом чужие люди.
– Ладно, Люсь, – сказала она, – если этот киношник еще позвонит, я скажу, чтобы перезвонил попозже, и приду к тебе.
– С ума сошла! А если он не перезвонит? Нет уж, я тебе сейчас все распишу.
Люська села за стол, подтянула к себе чистый лист, нахмурилась. Марго сделала осторожный шаг к двери, вышла в коридор и пошла на склад разбирать новые книги.
II
К весне мать совсем расхворалась. Жаловалась на боли то в руке, то в шее, то почему-то в челюсти, тяжело, с присвистом дышала, все время беспокоилась, по десять раз на дню звонила Марго то домой, то на работу, спрашивала: «Ничего не случилось?» Марго сердилась, ругала ее, заставляла гулять, есть, принимать лекарства. Дважды вызывали скорую. В первый раз матери сделали укол, ей полегчало, и в больницу ехать она отказалась наотрез. Во второй раз врач даже не стал ее спрашивать, позвал шофера, и вдвоем, на носилках, они донесли мать до машины. В больнице сказали: инфаркт. Марго вызвала Ленку, та примчалась, устроила консультацию какого-то местного кардиологического светила, довольно молодого, но уже совершено лысого, в щегольском белоснежном халате с закатанными по локоть рукавами. Он долго выслушивал и осматривал мать, потом так же долго расспрашивал Марго, как мать спит, много ли кашляет, сильно ли потеет. Марго отвечала неохотно, вопросы казались ей дурацкими, а врач – неискренним. Наконец врач попрощался и вышел в коридор. Ленка выбежала следом и долго не возвращалась. Мать нервничала, поминутно спрашивала, что они там так долго. Марго ее успокаивала, от этого мать нервничала еще больше. Через полчаса Ленка вернулась,
