туалет. По ночам мать ходила намного хуже, уже падала дважды, один раз очень сильно ударилась, правый бок распух, пришлось везти ее на рентген. Марго купила колокольчик, велела матери звонить, когда потребуется встать, но мать жалела ее, не звонила, и приходилось спать вполуха и вполглаза. Через три дня после Глебова отъезда мать не встала ночью. Марго сквозь сон удивилась, долго выбиралась из дремоты, наконец выбралась, встала, подошла к матери – мать не дышала, но была еще теплая. Марго вызвала скорую, попробовала сделать матери искусственное дыхание, как учили на курсах в университете, понимая между вдохами и выдохами, что все напрасно, бесполезно, и не имея мужества остановиться. Приехала скорая, врач, пожилой толстый дядечка, взял ее за руку и отодрал от матери. Потом он долго объяснял ей, что надо делать, Марго согласно кивала, ничего не понимая и не запоминая.
– Есть кто-нибудь еще, кто бы мог этим заняться? – спросил он.
– Нет, – сказала Марго, – никого больше нет.
Утром она позвонила Ленке. Приехал Серега и как-то быстро, ловко все уладил. До Глеба дозвониться не удалось, он уже ушел на маршрут.
Провожали мать всего десять человек: Марго с Женей Гохберг, Ленка с Серегой, соседка сверху, материна подружка тетя Галя, заведующая из детсада Александра Николаевна и три воспитательницы. Было странно и грустно думать, что, прожив достаточно долгую – почти шестьдесят лет – жизнь, мать была небезразлична только десяти людям на всем белом свете.
После похорон пошли домой, где хозяйничала Ленкина мать, расставляла на столе тарелки с кутьей и блинами, графины с компотом. Заведующая встала, начала рассказывать, каким хорошим человеком была мать, но говорила вяло, пустыми казенными фразами, никого не задевая. Выпили за упокой души, заведующая села, и самая пожилая, старше матери, воспитательница вдруг сказала негромко:
– Как жалко Тонечку, так жалко, она такая была жизнью удивленная, так ей жить нравилось.
Марго зажмурилась, прижала ко рту кулак. Нельзя была сказать о матери лучше и точней, но за шумом застольных разговоров никто этих слов не расслышал, а через полчаса говорили уже совсем о другом, Ленка с Серегой о детях, Ленкина мать с тетей Галей и соседкой – о каких-то рецептах, воспитательницы – о проверке из роно. Время от времени кто-нибудь спохватывался и принимал серьезный печальный вид, его собеседники тоже замолкали ненадолго, но матери не было за этим столом, это Марго чувствовала с абсолютной ясностью.
Посидев пару часов, гости ушли. Остались Марго и Женя. Вдвоем они убрали в холодильник остатки еды, перемыли посуду, подмели пол.
– Если можно, я до сессии останусь, после сессии съеду, – попросила Женя.
– Зачем? – удивилась Марго.
– Но как бы я вам больше не нужна…
– Матери было бы очень приятно, если бы ты осталась. Она любила тебя.
Женя пробормотала «спасибо», быстро, почти незаметно вытерла кулаком слезы.
Ночью, лежа без сна, она вдруг осознала ясно и четко: матери нет, нигде нет и никогда больше не будет. Вскочила, заметалась по квартире, собирая вещи, но не было ни рюкзака – его взял Глеб, ни чемодана, что хранился у матери. Она села на пол возле окна и так и просидела до утра, тупо глядя, как медленно, постепенно рассеивается тьма. Когда рассвело, схватила телефон, позвонила Люське, предупредила, что берет отпуск на неделю за свой счет. Люська начала недовольно: «Я так не могу работать…», осеклась, сказала нехотя: «Ладно, хорошо». Потом Марго позвонила Жене, предупредила, что скоро придет за чемоданом. Заодно надо было забрать голубую шкатулку и прочие бумаги – больше тянуть было нельзя, надо было поговорить с Игорем и вернуть все Марии Тихоновне. В семь утра она уже стояла у материного подъезда. На звонок никто не ответил, она открыла дверь своим ключом, вошла. Жени дома не было. Марго пожала плечами, прошла на кухню, потрогала чайник – теплый. Достав с антресолей чемодан и обтерев его носовым платком, она сложила в чемодан шкатулку и бумаги и решила Женю не дожидаться, а написать ей записку. Вернувшись в свою комнатушку, она взяла лежащую на столе тетрадь, собираясь выдрать из нее листок. Тетрадь была вся исписана непонятными странными буквами, напоминавшими рыболовные крючки. Слова шли в столбик, возле каждого в квадратных скобках по всем правилам филологической науки шла транскрипция. Марго попыталась вспомнить, на каких языках специализируется Женя, вроде бы на романских, а эти крючки явно похожи на что-то восточное, персидское, арабское. Наверно, семинар какой-то или факультативный курс. Она совсем было собралась положить тетрадь на стол, но услышала, как открывается входная дверь. В комнату влетела Женя, в руке у нее была авоська с батоном.
– Я за булкой… свежей… к чаю, – пытаясь отдышаться, начала она и вдруг замолчала, заметив в руках у Марго тетрадку. Лицо ее пошло некрасивыми бурыми пятнами. Марго хотела извиниться, но Женя молчала, и было неловко нарушать это напряженное непонятное молчание. В тетрадке не было ничего личного, только слова в столбик, обычные простые слова: стул, стол, девочка, мальчик, и Женино замешательство было совершенно непонятно, разве что личное было на других страницах.
– Я просто хотела вырвать листок, оставить тебе записку, я не читала, – наконец объяснила Марго.
– Только пожалуйста, пожалуйста, не говорите маме, – попросила Женя.
Марго уже хотела спросить о чем, но взгляд упал на тетрадку, на первое слово в самом верху столбика, на его латинскую транскрипцию «shalom». Четыре года назад, когда все обнаружилось, она отправилась в городскую библиотеку, почитать что-нибудь о еврейском мире, чьей частью так неожиданно оказалась. Библиотекарша предложила ей увесистый коричневый томик с серебряной надписью по корешку «Шолом-Алейхем». Томик она не осилила, слишком много непонятного было в этих рассказах, и смешными они ей не показались, хотя библиотекарша уверяла, что это очень смешная книга. Но предисловие прочитала внимательно и слово «Шалом» запомнила.
– Я имею право знать свой родной язык, – после долгой паузы сказала с вызовом пришедшая в себя Женя.
– Да, конечно, – рассеянно подтвердила Марго.
Это было открытие, и оно поразило ее. Та жизнь, которую она искала, о которой расспрашивала Нонну Семеновну, в которую пыталась проникнуть, чтобы понять, шла где-то совсем рядом, а она и не подозревала и попытки свои давным-давно забросила.
– У тебя есть учитель? – спросила она.
– Зачем вам это знать?
– Я отвечаю за тебя перед твоей мамой.
– Абсолютно нет. Мне двадцать лет, мне не нужна ничья опека, – отрезала Женя, разворачиваясь к двери.
– Подожди, – попросила Марго. – Ты ведь все равно собиралась пить со мной чай. Давай попьем чаю.
– Рассчитываете выудить из
