там надпись внутри.
Преодолевая брезгливость, Марго взяла тоненькое колечко. «ПАРК 14.4.41» было тонко выгравировано внутри.
– Там написано «парк», – недоуменно сказала она Брониславе Иосифовне.
– Парк, – повторила та деревянным голосом. – Парк. Пинхас Альперин, Ревека Краверская. Это кольцо вашей тети Ривки, моей лучшей подруги. Это ей подарил жених, Пиня. Пинхас Альперин. У него тоже было такое.
Кольцо выпало у Марго из рук, покатилось, подпрыгивая, по столу. Маломедова поймала его, прижала ладонью, сказала:
– А вот это, с зеленым камушком, это кольцо Фани Глускиной, Шмулькиной жены. Фаня говорила – бриллиант, только ей никто не верил, откуда у Шмульки деньги на бриллиант.
Она придвинулась к столу и долго, внимательно все рассматривала, время от времени трогая кончиком карандаша кольцо или монету. Потом велела:
– Высыпайте второй. Тут я больше ничего не знаю.
Марго вытряхнула на стол содержимое второго мешочка. Вылетели несколько серебряных колец, серьги и тонкая серебряная палочка. Маломедова вздохнула коротко, сказала:
– Это называется «яд». «Яд» – значит, рука. Видите, у нее ладонь на конце.
Марго взяла палочку. В середину ее был вставлен крошечный серебряный шарик, а один из концов был сделан в виде руки, сжатой в крошечный серебряный кулак. Только указательный палец торчал, напоминая Марго жест, которым мальчишки изображают пистолет.
– Это специальная указка, Тору читать. Руками Тору трогать нельзя, – объяснила Маломедова.
Марго не стала расспрашивать, просто запомнила: «Тора, указка, яд».
– Это указка вашего прадедушки, отца вашего деда. Он был раввин, рав Ханания. Большой раввин, известный. У него был свой хедер, все мальчики у него учились. Он никогда не бил учеников. В других хедерах меламеды били, затрещины раздавали, за волосы таскали. А он никогда.
«Раввин, хедер, меламед», – запомнила Марго.
– Так что это ваша семейная реликвия. Рав Ханания говорил, что она досталась ему от деда. Шесть поколений. А может, и больше, я не знаю.
Марго сильно сжала в кулаке указку, закрыла глаза, ожидая чуда. Но никаких корней не проросло в ней сквозь серебряную тонкую палочку, и она со вздохом разжала ладонь. Может быть, не сразу, не мгновенно, когда-нибудь.
Среди серебряных вещей Маломедова опознала только сережки жены врача. Все остальное снова собрали в мешочки и долго сидели молча в темноте.
– Что делать будем? – спросила Маломедова.
– Я не хочу больше искать, – хрипло сказала Марго. – Не надо. Пусть там. Или пусть другие. Я не могу. Я… Это нельзя.
– Я еще сыну Арона Моисеевича покажу, может быть, он что-то вспомнит, – помолчав, сказала Маломедова. – Он живет в Остренске, в больнице работает. Ривкино колечко я оставлю себе. Когда умру, завещаю вам. А вы возьмите «яд», обязательно возьмите. Отдадите детям, когда заведете. И непременно все расскажите им, все как есть. Они должны знать, нельзя их беречь, нельзя молчать.
Марго кивнула.
– Нужно еще съездить в Кленовичи, там показать. Может быть, кто-то что-то вспомнит.
Марго кивнула еще раз. Говорить она не могла, в горле жгло и першило, как в детстве при ангине.
Утром отправились в Кленовичи. Маломедова настояла на том, чтобы ехать вместе. Долго ждали попутки, добрались только в полдень, дошли до дома деда Гриши, и Марго остановилась в замешательстве, не зная, как начать разговор, что сказать, как объяснить.
Маломедова постучала палкой по забору, раз, еще раз, и еще. Григорий Казимирович вышел из дому, подошел к калитке, молча уставился на них.
– Здравствуйте, Григорий Казимирович, вы меня не узнаете? – робко спросила Марго.
Он кивнул, продолжая молчать.
– Тут пионеры военный схрон раскопали, – неожиданно сказала Маломедова. – Полицай какой-то зарыл. Хотите посмотреть? Может, найдете что-то свое?
Она достала из кармана мешочек, но Марцинкевич не взял, буркнул:
– Не трэба.
И пошел обратно к дому.
– Я нашла Бабарыко! – крикнула вслед Марго.
Она замер на крыльце, долго молчал, спросил, не поворачиваясь:
– Живой?
– Нет.
Он вошел в дом и захлопнул дверь. Марго собралась бежать следом, отдать ему документы, найденные в синей шкатулке, но Бронислава Иосифовна удержала ее, велела:
– Положите в почтовый ящик, потом заберет. А лучше на крыльцо, ящик он может долго не проверять.
– Но почему?
– Он не будет сейчас вас слушать.
Марго положила конверт с грамотами и свидетельством о рождении на крыльцо, прижала на всякий случай камушком.
Баба Ядвига тоже ничего не опознала, хоть и рассмотрела все кольца и серьги с большим интересом и долго расспрашивала Марго, что будет с вещами, которым не найдется владельцев. Вечером на попутках с тремя пересадками они вернулись в Брицовку.
– Я, наверно, домой поеду, – сказала Марго, когда они сумерничали в саду под вишней. Маломедова на скамеечке, Марго на траве.
– Езжайте, – помолчав, согласилась Маломедова. – Я в милицию все отнесу.
– Я бы не хотела, чтобы история с Бабарыко снова всплыла, – осторожно произнесла Марго.
– Мальчишку своего жалеете? Думаю, что зря, но ладно. Не буду про вас рассказывать. Скажу, по грибы ходила, наткнулась. Сейчас дожди пойдут, скажу – размыло.
– Спасибо вам.
– Спасибо вам, – глядя поверх Марго, ответила Маломедова. – За память.
Кольцо на тонком шелковом шнуре висело у нее на шее, это Марго заметила еще утром.
– А где жених этот? – спросила она. – Пинхас Альперин?
– Пинхас? С войны не вернулся. В сорок первом с армией ушел, когда отступали, и не вернулся. И искать его некому, от его семьи не осталось никого.
– Почему? – спросила Марго, пытаясь разглядеть в белесых влажных сумерках ее лицо. – Почему?
– Почему? – эхом откликнулась из темноты Маломедова. – Один Бог знает почему. А может, и он не знает. Может, и нет его, если такое возможно.
Всю дорогу до Москвы Марго проплакала. Словно прорвалась какая-то плотина и все слезы, не выплаканные после Борькиного отъезда, после распределения, после скандала в школе, после смерти матери, она выплакивала сейчас, на верхней полке поезда под неровный, сбивающийся, всхлипывающий стук колес.
В Москве ни в какие магазины она не пошла, купила в привокзальном гастрономе хлеба и молока, поехала на Чистые пруды и до сумерек сидела на лавочке, время от времени откусывая хлеб прямо от буханки, запивая молоком и стряхивая крошки одинокому лебедю, который плавал неподалеку.
Маломедова рассказала ей, что Тору, еврейскую Библию, учили только мальчики. У отца Леи сыновей не было, и «яд» скорее всего достался бы старшему сыну его брата, Менделю. Минька, как его называли в семье, родился уже в советское время и никакой Торы не учил, но хотя бы видел, как его дед использует «яд», знал, что это такое. Интересно, знают ли нынешние еврейские дети? Знал ли Борька, что такое «яд», и что такое Тора, и что
