потому что это была последняя общая с матерью часть.
III
К приезду Глеба она уже знала весь еврейский алфавит. Буквы были неуклюжие, крючковатые, древние. Марго они напоминали зверей, свернувшихся в клубок, присевших перед прыжком, выгнувших крутые спины. Письменные буквы сильно отличались от печатных, все вместе запоминалось медленно и с трудом, но зубрежка помогала не думать о матери. Каждый раз, когда вспоминалась мать, сжималось и холодело сердце, словно кто-то трогал его гигантской ледяной клешней, и невозможно было дышать, пока клешня не отпускала. А вспоминалась мать постоянно, то в шкафу попадется подаренный ей платок, то встретится в магазине очередь за ее любимой халвой, то пройдет мимо женщина в таком же, как у матери, платье. Но теперь Марго нашла способ. Чтобы не рыдать на улице каждый раз, когда подкатывало к горлу, она начинала твердить ивритский алфавит. Глебу она решила о сделанном открытии не рассказывать, но забыла на видном месте тетрадку с буквами. Пришлось объяснять. Глеб удивился, повертел в руках тетрадку, сказал, что буквы немного напоминают греческие, и больше интереса не проявлял. Выучив буквы, она отправилась к Жене и получила от нее блеклую, трудно различимую ксерокопию учебника «Тысяча слов» с обещанием, что переснимет и на той неделе вернет.
Поздно вечером, когда Глеб уснул, она неслышно проскользнула в ванную и всю ночь возилась, пытаясь сделать четкие фотографии с нечетких листов. Под утро, развесив фотографии на бельевых веревках, она отправилась на кухню, открыла окно и долго, до рассвета курила в форточку, пытаясь понять, куда несет ее жизнь в последнее время и чем это может кончиться.
В шесть утра в кухню вошел небритый, лохматый, не до конца проснувшийся Глеб, посмотрел на нее осуждающе.
– Прости меня, Горбушка, – сказала Марго, – ты же знаешь, я стараюсь.
– Плохо стараешься, – буркнул он и ушел в ванную.
Марго поставила на плиту чайник, достала из шкафа овсянку, из холодильника масло и варенье.
– Ты что, всю ночь печатала? – спросил Глеб, выходя из ванной.
– Мне дали только на один день.
– Ты видела, где этот твой учебник выпустили? В Тель-Авиве!
– Логично, – сказала Марго, подвигая ему чай и тарелки с кашей и с бутербродами.
– Ты что, не понимаешь? В Тель-Авиве!
– Это всего лишь учебник иврита, Горбушка. Нет ничего противозаконного в том, чтобы учить иностранный язык.
– Смотря какой язык. Я прошу тебя, брось ты это дело, оно до добра не доведет.
– Я хочу знать свой родной язык.
– Ну какой он тебе родной? Ты же сама рассказывала, даже родители твои на нем не говорили, только на этом, как его, на другом.
– Отец знал, – без особой уверенности возразила Марго. – Идиш – это диалект немецкого, а настоящий еврейский язык – иврит. Должен был знать.
Глеб откусил разом полбутерброда и долго жевал, Марго следила за тем, как мерно поднимался и опускался его подбородок.
– Не понимаю я тебя, – сказал он, прожевав. – Ну зачем тебе это все надо? Чего ты хочешь? Нарвешься на неприятности, попадешься кое-куда на крючок, ради чего? Чего тебе не хватает?
– Себя, – сказала Марго. – Мне не хватает себя.
Он поставил со стуком стакан на стол, шумно отодвинул стул.
– Не сердись, Горбушка, – попросила Марго. – Мне и вправду это очень важно.
– Жаль, – сказал он, выходя из кухни. – Лучше бы тебе было важно то, что всем важно, – семья, муж, дети.
Вечером они помирились, договорились, что Глеб не будет на Марго давить, а Марго будет просто учить язык и другими делами Жениного кружка интересоваться не будет. Обещая, Марго понимала, что не сдержит слова, что придется хитрить, изворачиваться и врать. От этого было грустно, как бывает грустно от первого пятна на новой белоснежной скатерти.
Ленка тоже не понимала, для чего сдался Марго этот странный, воскрешенный из мертвых язык.
– Открой паспорт, – говорила она, – почитай. Я еще поняла бы, если бы ты была какая-нибудь Сара Абрамовна, таким, может, и вправду непросто. Но ты-то что? Бородина Маргарита Алексеевна, русская. Тебе все дороги открыты, тебя в «Урале» напечатали, кино по твоей книжке снимают, что тебе надо?
– Вот представь, – в сотый раз пыталась объяснить Марго, – идем мы по улице, а там мужик стоит и кричит: «Я как русский человек требую уважения!» Что ты подумаешь?
– Перебрал, – хмыкнула Ленка, – что тут еще думать.
– Предположим. А теперь представь, что этот мужик кричит: «Я как еврей требую уважения!» Что ты подумаешь?
– Что он идиот, – отрезала Ленка.
– А прохожие, что прохожие подумают? И что сделают?
– Какое тебе дело до прохожих? На то они и прохожие, чтобы мимо пройти.
– Но я езжу с ними в одних автобусах, стою в одних очередях, работаю вместе, живу по соседству, мои дети в одной с ними школе будут учиться. И все это время они считают меня – не меня лично, абстрактную меня, не цепляйся, – считают меня человеком второго сорта.
– Ты рассуждаешь вообще. А я спрашиваю тебя, конкретно тебя, Риту Бородину, тебе это зачем?
– Затем, что Бородина я только по паспорту, я Рина Рихтер. Но паспорт не поменяла, страшно. Как представишь, что во всех анкетах придется писать «Рихтер Рина Самуиловна»… Даже просто сказать «еврейка» неловко, никто и не говорит, я не говорю, ты не говоришь. Ты мне про нового врача рассказывала, помнишь? Ты ж не сказала, что он еврей. Сказала: «Вашей нации, похоже». А ведь я часть этой «нации». И для меня это унизительно, даже если напрямую меня не касается.
В трубке было тихо, даже дыхания не было слышно, словно Ленка ушла куда-то далеко. Марго тоже молчала, и Ленка сказала с досадой:
– Зря тетя Тоня рассказала тебе, ох, зря.
– Вот у тебя сын. Не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу, что-то случится с вами, с тобой и с Сергеем, и заберут его к себе хорошие люди, замечательно вырастят, и будет он этих людей называть мама и папа, как будто вас с Сережкой и на свете не было. Это, по-твоему, правильно?
– Тьфу на тебя, – рассердилась суеверная Ленка и три дня с Марго не разговаривала, но потом позвонила, сказала:
– Я все думала, Сереге даже рассказала. Я тебе так скажу, мертвым мертвое, а живое – живым. Чтобы моих детей так не корежило, как тебя корежит, – да пусть хоть черта лысого папой зовут, только чтобы все у них хорошо было. Если меня нет, какая мне разница.
Разница, конечно, была, но у Марго никак не получалось ее объяснить. Каждый раз в разговоре с Глебом или с
