такое хедер? Наверно, знал, просто ей никогда не рассказывал. Не верил, что ей это интересно? Не мог, потому что семья не разрешала? Давняя, застарелая обида на его родителей всплыла из прошлого и тут же рассеялась, исчезла, как не было.
В Корачеве шел дождь. Ежась под холодными каплями, Марго добежала до автобусной остановки, влетела с размаха в ожидающую толпу, втиснулась в сырой, пахнущий едой и потом автобус и поехала домой. Из дома, переодевшись в сухое и захватив непромокаемую штормовку, она отправилась на кладбище. Сначала сходила к матери, постояла у памятника, сложила к подножию букет пестрых осенних астр. Потом пошла к родителям, села на потемневший влажный пенек и долго сидела молча, вертя в руках тонкую серебряную палочку. Как могли они после всего этого жить? Где брали силы? Как могли любить, как решились завести ребенка, неужели им не было страшно, неужели не понимали, что зло никуда не делось, просто притаилось? И можно ли уничтожить до конца это зло?
С кладбища отправилась в библиотеку. Татьяна Владимировна смотрела сочувственно, Люська сердито – привезли новые книги, и некому было их разбирать. Марго пообещала ей, что всю неделю будет оставаться на два часа дольше, и Люська подобрела, спросила, что Марго делала всю неделю.
– Приходила в себя, – сказала Марго.
Еще в поезде она решила, что рассказывать о Белоруссии Люське нельзя – она ничего не поймет, только начнет спрашивать, ходила ли Марго в издательства, и сердиться, что не ходила.
– Пришла? – спросила Люська с опаской, и Марго кивнула: пришла.
Вечером после работы заскочила к Жене, рассказала ей коротко о своих приключениях, с удивлением осознавая, что сегодня из всех людей, кто ее окружает, Женя со своим Яшей – единственные, которым она может рассказывать все как есть и которые поймут все как надо. Женя слушала молча, утирала кулаком тихие слезы, потом потушила свет, достала из-под карниза за окном тонкую тетрадку, снова зажгла свет, протянула тетрадку Марго.
– Что это? – спросила Марго.
– Ивритский алфавит. Буквы, огласовки, правила чтения. Я просто переписала из учебника. Учебников мало, почти ни у кого нет. Так мы с Яшей просто руками переписываем. Я и тебе переписала заодно.
– Спасибо, – закусив губу, сказала Марго. – Спасибо.
Дома, в темноте и в одиночестве, она выпила рюмку коньяка из сто лет назад открытой бутылки, полежала на диване, заглянула в пустой холодильник, выкинула оттуда сморщенный старый огурец и позвонила Ленке.
– О! – сказала Ленка. – Неделю тебе названиваю, уже ехать собралась. Ты что, в подполье ушла?
– Я в Белоруссию ездила.
– Опять?!
– Там… Новые сведения обнаружились. Не телефонный разговор. Слушай, можно я к тебе в выходные приеду?
– А Глеб?
– Не вернулся еще.
– Приезжай, – подумав, сказала Ленка. – Серегу с Коськой на рыбалку отправим, посидим, поговорим. Что-то мне голос твой не нравится.
– Я ничего, – вяло сказала Марго. – Устала только очень.
В субботу утром она поехала в Заозерники. Электричка была заполнена хмурыми сонными людьми с рюкзаками и большими корзинами – грибниками. Друг на друга они посматривали исподлобья и украдкой, словно опасались, что, если посмотреть прямо, сидящий напротив таинственным образом может вызнать их любимое грибное место. На цветастый сарафан и легкие босоножки Марго косились неодобрительно: так грибы не собирают, говорили ей их недоуменные лица. Всю дорогу она сидела на вагонной скамье одна.
Летние Заозерники были совершенно непохожи на зимние. Серые дома скрывались за густыми кронами фруктовых деревьев, украшенными гирляндами зеленых твердых яблок. Смородиновые кусты, все в созвездиях маленьких, полупрозрачных, коричневато-красных ягод; малиновые кусты, густо усыпанные красно-розовыми плодами, похожими на сплюснутую виноградную гроздь; кусты крыжовника, увешанные крохотными светло-зелеными арбузиками, – летние Заозерники смотрелись нарядно, почти празднично.
Марго дошла до озер, посидела на берегу, мелкая, еле заметная, никому не нужная цветная точка в пространстве, между голубым сверху и голубым снизу, вернулась в деревню. Дойдя до знакомого дома, она остановилась, нащупала в сумке жестяную коробку и вафельный торт «Сюрприз», пригладила волосы и постучала в калитку. Никто не отозвался, ни собака, ни человек. Она постучала еще раз, постояла в раздумье, встав на цыпочки, заглянула поверх забора, размышляя, не оставить ли торт и коробку на крыльце. На соседнем участке кто-то возился, пыхтел, слышались ритмичные сухие, свистящие звуки. Марго постучала по забору, через мгновение над забором показалась лохматая голова и блестящие от пота плечи.
– Здравствуйте, я соседку вашу ищу. Не знаете, где она может быть?
Голова мотнула отрицательно и исчезла, но из глубины участка дребезжащий скрипучий старческий голос произнес:
– На озера она пошла, с внуком. Внук у ей объявился.
– Все-то вы, мамаша, знаете, – недовольно пробормотали за забором.
– Спасибо, – поблагодарила Марго.
Просунув руку меж штакетин, она открыла калитку, дошла до крыльца, сложила тортик и коробку под дверь, написала на выдранном из блокнота листке: «Спасибо за все! Счастья вам!», подписываться не стала, придавила листок камушком. Хотелось вернуться на озера, но встречаться с Марией Тихоновной и Игорем не хотелось совсем, и она побрела к станции. До электрички в Волчанск оставалось еще сорок минут, она перешла на другую сторону путей, к лесу.
В лесу было прохладно и тихо. Звуков было много вокруг – стрекотали и жужжали в траве жучки, попискивали невидимые птицы, звенели над ухом комары, скрипели-свистели толстые старые сосны. Но странным образом, все эти жужжания, стрекоты, скрипы и звоны, собранные вместе, создавали ощущение тишины и покоя. Она села в густой, мягкий мох, прислонилась спиной к морщинистому бугристому сосновому стволу, и тут же пополз по плечу жучок-солдатик, нервно шевеля усами и приседая на задние ноги-нитки. Дополз до локтя, Марго тряхнула рукой, и жучок свалился в мох, задергал отчаянно всеми шестью ногами. Марго пожалела его, подставила травинку, он уцепился, встряхнулся, словно оправляя свой красно-черный мундир, и уполз, умчался, судя по всему, напуганный до смерти чем-то огромным, сильным, непонятным, что вломилось в его жизнь неизвестно откуда.
Марго закрыла глаза и долго сидела, ни о чем не думая, просто слушая лес, ощущая кожей пружинистый, холодящий бархат мха и ребристые выступы сосновой коры, вдыхая смолистый, теплый, горьковатый запах, прислушиваясь, как внутри медленно, осторожно крошится, растворяется тяжелый ком, четыре года мешавший ей жить и дышать. Электричка давно уже ушла, а она все сидела и сидела. В ранних сумерках, когда птицы затихли, когда залетали по лесу неуклюжие, громкие, как мотоциклы, жуки-хрущи, она вернулась на станцию с ощущением, что рассказана, дописана еще одна часть жизни. Это была трудная, невеселая часть, и все равно было жаль, что она кончилась,
