взгляд хищника в поисках добычи. Бабарыко. Выписан билет был на Марцинкевича Григория Казимировича. «Вот и все, – подумала она. – Вот и все».
Походив немного по комнате, она вышла, проверила, как там мать, выпила воды. Вернувшись, брезгливо, двумя пальцами сложила профсоюзный билет в конверт и открыла блокнот. В нем оставалось несколько страниц, остальные были грубо, неровно выдраны. На первых трех уцелевших страницах шли непонятные подсчеты, следующие две были исписаны откровенной дребеденью. Потом шел рисунок, то ли план, то ли карта, совершенно одинаковый рисунок на двух страницах, и на предпоследней странице шли столбиком биографические данные: родился, учился, женился, служил. Судя по всему, Марцинкевича, а не Бабарыко. Последний лист был пуст и очень грязен. Вздохнув, она перелистнула блокнот назад, преодолевая сильное, почти физическое отвращение, прочитала первую страницу:
42
Схр1
ЗЛ.
Зб. 14
К. 11
Ц. 9
М. 17
С. 12
СР.
К. 14
Ц. 8
М. 31
С. 14
Ю10
42 – это, видимо, год. «Схр» означает, скорее всего, сохранить или схоронить. Над тем, что означает «3Л» она думала довольно долго, пока, поднеся блокнот поближе к настольной лампе, не разглядела, что это не 3, а буква «З». Дальше пошло легче. Если «ЗЛ» – это золото, то «СР» – скорее всего, серебро. Какие вещи могут быть золотыми? Кольца, цепочки, браслеты, сережки, кубки, монеты. Они же могут быть серебряными. Если «Ц» – это цепочки, тогда «М» – монеты, «К» – кольца или кубки, «С» – сережки. Но что такое «З6». Она снова поднесла блокнот к лампе. Не «З6» – «ЗБ». Золотые. А серебряных «ЗБ» нет. И вдруг она поняла, вскочила, отбросив блокнот, обняла себя обеими руками, пытаясь унять дрожь.
– Ты что там, Рита? – слабым голосом спросила мать из-за стены.
– Ничего, ничего, показалось, что таракан, ты же знаешь, как я их боюсь. Только показалось, спи.
– Придумала тоже, чего их бояться, – проворчала, успокаиваясь, мать.
Марго подняла блокнот с пола и перелистнула – нужно было проверить свою догадку. На второй странице был другой год и другие цифры, на третьей и год был другой, и вместо «схр1» было указано «схр2».
Быстро перелистнув в конец, она принялась разглядывать карту и нашла и схр1, и схр2, и схр3. Ее снова начало трясти и немного подташнивало. Убрав блокнот обратно в конверт, она собралась сложить его в коробку, чтобы больше никогда не видеть, не трогать его и не думать о нем, и тут только заметила на самом дне коробки еще один лист бумаги, обычный тетрадный листочек в клеточку, сложенный в четыре раза. Она достала его, развернула и прочла три строчки, написанные корявым крупным почерком редко пишущего человека:
«Настоящим я, Собко Василий Федорович, шофер автобазы № 12, подтверждаю, что было получено от гражд. Марцинкевича 2500 (две тысячи пятьсот) рублей за оказанные услуги.
Число. Подпись».
Пожав плечами, она собралась уже сложить листок обратно в коробку, но что-то зацепило взгляд. Не понимая, она перечитала еще раз, и еще. Изучила внимательно подпись и число, потом, не веря своим глазам, не веря себе, достала из стола фотографию родительского памятника. 24 июля 1954 года. Расписка была выдана 25 июля.
Шуметь было нельзя, чтобы не разбудить мать. Она уткнулась лицом в подушку, так плотно, что начала задыхаться, но подушки не отпускала, чтобы заглушить страшный, звериный крик, что рвался наружу. Думать она смогла только под утро. Зачем Бабарыко понадобилась эта расписка? Чтобы шофер не мог его шантажировать и не мог на него настучать, наверно.
Утром, наскоро накормив мать, она бросилась к телефону, выяснила в справочной номер двенадцатой автобазы, позвонила и, представившись корреспондентом газеты «Вечерний Корачев», сказала, что собирает материал о шоферах-героях труда послевоенного времени и ее интересует Собко Василий Федорович. Трубку несколько раз передавали из рук в руки, пока не дошли до главного начальства, которое неторопливым баритоном объяснило ей, что личные дела сотрудников на руки не выдаются, а у него, у начальства, совершенно нет времени заниматься всякой ерундой. Марго поставила на стул возле матери завернутую в одеяло тарелку с пюре и котлетой, на другой стул поставила телефон, строго-настрого наказав матери чуть что сразу звонить, пообещала, что вернется не поздно, и помчалась на работу. Из библиотеки она позвонила Глебу, велела после работы идти к матери, потому что, возможно, сама Марго немного задержится. В обеденный перерыв она выбежала на улицу, поймала такси и поехала на автобазу. Начальника отдела кадров не было на месте, все шоферы были в рейсах, а девушка-диспетчер на входе Василия Собко не знала и пропустить Марго внутрь категорически отказалась, ни к начальству, ни в ремонтные мастерские.
Она поплелась на улицу, к ждущему такси. Возле ворот сидел пожилой мужик в синем комбинезоне, потягивал чай из огромной кружки. Мужик глянул на нее с любопытством и сказал:
– Чего-то ты напутала, барышня. Васька Собко ударником отродясь не был. Уголовник был и пьянь. Он и работал-то тут три месяца всего. Полно народу на целину уехало, не хватало шоферов, вот и взяли. А потом раз – и на работу не вышел, ни книжки трудовой не забрал, ни расчету не сделал. Был и нет. А ты говоришь – передовик, ударник. Шваль он запьянцовская, а не ударник.
– А когда это было, когда он ушел с работы?
– Это я тебе точно скажу. Аккурат в мое рождение. Я почему помню – всех мужиков позвал, а его не хотел, уж больно дрянной был человечишко, как выпьет, сразу куражиться пойдет. А не позвать – обидится. Надумал позвать, а тут свезло мне, аккурат в этот день он на работу-то и не вышел.
– Но когда, когда у вас день рождения?
– Так летний я, июльский, двадцать пятого мое рождение будет. Эй, что с тобой, барышня, ты ж на ногах не стоишь? Нашла из-за чего огорчаться, мы тебе этих ударников столько сыщем. Вот хоть меня возьми, я тут тридцать лет… Эй, ты чего? Надо же, прямо побелела вся.
Если бы она не велела таксисту подождать, неизвестно, что бы с ней случилось. Но она велела, и когда вышла за ворота автобазы и пошла, не видя куда, не думая зачем, водитель окликнул ее. Она послушно села в машину, водитель спросил: «Обратно едем?» и тронулся с места, не дожидаясь ответа. Народу в библиотеке было мало, и, оставив Татьяну Владимировну, вечную свою напарницу, в зале одну, Марго спустилась вниз, в хранилище, села на
