приблизил губы к уху Генриха. — Любовь между королевской четой крепнет. Они очень нежны... и проводят много времени вместе.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что если свести двух любящих людей вместе... если они муж и жена... ну, что вы хотите... природа берет свое.
— У них не должно быть ребенка, — сказал Генрих.
— Кто это сказал? Великий Гарри. И ему следует повиноваться. Но бывают времена, когда Бог глух даже к принцам. О чем мы должны молиться, мой дорогой лорд... так это об удаче... и милости Божьей.
***
Весна в Англии была прекрасна. Она казалась особенно чудесной после темных зимних дней; воздух наполнился благоуханием, и вся природа, казалось, знала о приходе весны. Когда они выезжали верхом, Артур показывал Екатерине дикие нарциссы, и сочетание белизны маргариток с золотом одуванчиков казалось ей чарующим.
Она присматривала за ним, всегда объявляя, едва заметив, что он начинает уставать, будто сама она слишком долго пробыла в седле и утомилась. Он всегда проявлял заботу, но знал, что она думает о нем, и любил ее за это.
Они касались рук, целовались; иногда он обнимал ее и прижимал к себе; но их ласки никогда не заходили дальше этого. Они были осторожны: Артур помнил наказ отца, а Екатерина, чувствуя нечто, чего она не вполне понимала, но опасаясь, что это может быть опасно для Артура, сдерживала свои чувства.
Возможно, им обоим приходило в голову, что это не может длиться вечно; возможно, именно поэтому они решили насладиться этими днями сполна.
Перемены настигли их внезапно.
Вошел один из слуг и сообщил, что в городе Ладлоу зафиксирован случай потливой горячки.
В замке тотчас поднялся переполох. Все ждали приказа от Короля. Они были уверены: как только весть дойдет до него, Артура немедленно увезут.
Но вестей не было. А потом стало слишком поздно.
Было неизбежно, что жертвой станет самый слабый из обитателей замка.
В Ладлоу воцарилось отчаяние. Екатерина молилась за жизнь своего юного мужа. Неужели Бог может быть так жесток, чтобы забрать его сейчас, когда они становились так счастливы вместе? Король пришлет лучших врачей королевства. Жизнь Артура должна быть спасена.
Но немногие выживали после ужасной потливой горячки. Артур уж точно не мог.
Ей принесли эту весть. Она смотрела на них с недоверием. Мертв! Артур. Она не могла в это поверить. Она не хотела верить.
— Это правда, миледи, — сказали они. — Бог ведает, что сделает Король, когда услышит эту скорбную весть.
Она чувствовала себя покинутой, безутешной. Жена и не жена... девственная вдова.
Если бы только брак был консумирован. Если бы только она могла понести дитя Артура. Тогда у нее было бы ради чего жить.
Теперь же... она была одна.
***
Король находился в Гринвиче, когда услышал, что из Ладлоу прибыл камергер Артура и настоятельно требует, чтобы его провели к монарху.
Генриха охватила дрожь, ибо его посетило ужасное предчувствие.
— Ведите его ко мне со всей поспешностью, — сказал он, — как только он появится.
Сердце камергера Артура было тяжело, когда он скакал в Гринвич, где пребывал Двор. Он страшился сообщить Королю трагическую новость и решил, что сначала поведает ее Совету и спросит их мнения, как лучше преподнести это известие.
Совет пришел в смятение и после некоторого совещания решил, что лучше всего будет, если об этом расскажет королевский духовник; так и условились.
Когда Генрих услышал сдержанный стук в дверь, он знал, что за ней стоит его духовник, и, ничего не подозревая, велел ему войти.
Убитый горем вид священника заставил дрожь тревоги пробежать по телу Короля, и он немедленно подумал об Артуре.
— У вас дурные вести, — сказал он.
Духовник ответил:
— Да, милорд, и вам понадобится вся сила, которую может даровать Бог.
— Это мой сын, — тихо произнес Король.
— Да, милорд.
— Он болен?
Духовник не ответил.
— Мертв! — вскричал Король. — Мертв...!
Он отвернулся. Он никогда не мог вынести, чтобы кто-то видел его чувства. Почему он полюбил этого мальчика, который был для него сплошным разочарованием? Все его надежды были связаны с Артуром, хотя тот был хрупок с рождения. Ошибкой было привязываться к другим. Он всегда знал это и старался избегать привязанностей. Почему Артур стал тем единственным, кто заставил его свернуть с пути мудрости, обрекая на постоянную тревогу — ту самую, что не отпускала его с момента рождения мальчика!
И вот теперь — последний удар.
Он повернулся к духовнику.
— Пришлите ко мне Королеву. Я должен сам сообщить ей эту весть.
— Милорд, не пожелаете ли вы сначала преклонить колени в молитве?
— Сначала я желаю видеть Королеву. Я не хочу, чтобы она услышала эту новость от кого-либо, кроме меня.
Духовник поклонился, удалился и вскоре вернулся с Королевой.
Она была встревожена. По выражению лица Генриха она поняла, что случилось нечто ужасное. Он потерял что-то дорогое ему. Свою корону... своего... сына!
— Что случилось? — спросила она. — Неужели...?
Он кивнул.
— Артур, — тихо сказал он. — Он умер от потливой горячки.
Она закрыла лицо руками. Генрих был настолько переполнен эмоциями, что не мог говорить. Она опустила руки, посмотрела на него и увидела муку на его лице; она знала, как глубоко страдает тот, чьи чувства обычно были так хорошо скрыты, и внезапно потребность утешить его стала для нее важнее всего остального.
— Наш любимый сын, — тихо сказала она. — Его здоровье всегда вызывало тревогу. Мы всегда ожидали этого. Генрих... у нас есть еще один сын. Слава Богу за него. У нас есть две прекрасные дочери.
— Это правда, — ответил Генрих. — Но Артур...
— Артур был нашим первенцем... всегда таким кротким. Таким хорошим мальчиком. Но он никогда не отличался крепким здоровьем. В лице Генриха у нас есть тот, кто займет его место. Мы должны быть благодарны за это.
— Я благодарен, — сказал он. — У нас остался один сын...
— У твоей матери был всего один сын, и посмотри же: он Король Англии, утешение своего королевства, утешение своей Королевы и своих детей.
— Елизавета, ты хорошая жена мне... и хорошая мать нашим детям.
— Смири свою скорбь, милорд. Помни, Бог желает, чтобы мы жили дальше... даже после такого горького удара. Мы еще молоды. Кто знает, может, у нас будет еще больше принцев. Но
