сжимает кулаки, дыхание учащается.
— Я разве сказала, что мне плевать? Я лишь сказала, что больше не буду этим заниматься с тобой.
— А с кем будешь? — рявкаю, и хочу, чтобы в её ответе была пустая шутка.
Она замолкает на секунду, смотрит в небо, словно собирает слова, как камни, и бросает их в меня:
— Только в твоём больном мозгу может возникнуть мысль: обязательно заменить одного на другого. А вдруг — представь — я захочу быть одна. Самореализоваться. Не за счёт крутых мужиков, меряющихся членами, а сама — своими руками, своей головой.
Хочется закричать, рассмеяться.
— В твоём понимании «самореализация» — это таскать подопечных по лесам и мелькать в кадре с Северовым? — не выдерживаю и швыряю ей в ответ.
Она глубоко вдыхает, громко выдыхает; в этом выдохе — буря.
— Ты… — начинает она, и это «ты» звучит так, будто её ломают. — Ты ничего не понимаешь. Я хочу самой решать, кто что когда и с кем. И если я буду трахаться, то только потому, что сама этого хочу. Ты сделал то, что хотел. Теперь я буду делать то, что хочу я. Я взрослая женщина.
— Ты взрослая дура, — самому противно насколько ситуация вышла из-под контроля. Я был уверен, что пройдет пару дней, мы потрахаемся и все вернется на круги своя. Все будет как раньше! — Даш… Ну все же так хорошо было вчера.
— Да, хорошо… когда ты не называешь меня дурой и сукой, — отрезает она. — Вчера действительно было хорошо. Но ты как чёртова карета: после каждой поездки превращаешься в тыкву. Я больше не хочу таскать эту тыкву на себе в ожидании следующей ночи.
— Отлично. Тыква. Оригинально, Даш, — говорю я с горечью и киваю в сторону девчонок, которые устали нас ждать и вернулись. — Пошли, золушка, лакеи там ждут.
— Дурак, — коротко шипит она, и в этих двух слогах — всё то, что она не выговаривает: что я сломал её, что украл её доверие, что никакие «извини» теперь не имеют веса.
Я знаю правду: я сломал её.
И это знание хуже любого удара.
Внутри всё крутится: обида, вина, голод вернуть прежнее — и одновременно страх, что она не вернётся. Хочется и силой вернуть ту Дашу, и чтобы она ушла, доказав собственную независимость.
В голове роятся глупые, злые мысли — как бы ударить, чтобы мозги встали на место; как заставить её признать, что всё не зря; как вернуть ту влюблённую девчонку, что смотрела на меня с благоговением. Но это тупиковый путь: любая сила усугубит бунт.
— Понял, — выдыхаю, и это не победа. — Понял, что сломал тебя. Ты права: секс перестал быть символом любви, как ты говорила раньше.
Глава 51. Дарья Александровна
Мы с Тасей вернулись домой не отдохнувшие — выжатые, усталые, словно тащили не рюкзаки, а мешки с булыжниками.
Этими булыжниками, наверное, и были наши собственные комплексы, страхи, неотпущенные обиды.
Первым делом мы начали убираться. Вместе. Что, по правде, казалось чудом — раньше Тася могла часами сидеть в телефоне, но не браться за тряпку даже под угрозой катастрофы. А тут — сама взяла ведро, тряпку, наполнила таз водой.
Мы двигались молча, но в этой тишине не было холода — было что-то настоящее, домашнее, живое.
Мы вытирали пыль, развешивали свежие полотенца, мыли полы, открывали окна. Воздух в квартире стал другой — чистый, прохладный, как будто уходящее лето решило подарить нам прощальный вздох.
Потом мы вместе готовили ужин. Нарезали овощи, обжаривали картошку, резали хлеб.
Смеялись над тем, как я неумело режу помидоры, и над тем, как у Таси получается не жарить котлеты, а сжигать их до состояния угля.
И разговаривали. Много. Наверное, впервые за много лет — без обид, без «мама, не начинай», без «Тась, я устала».
Словно этот предстоящий развод прорвал внутри нас пробку от шампанского, которое мы обе держали в себе слишком долго.
Разговоры текли легко, как пена — обо всём: о школе, о друзьях, о кино, о том, как я в её возрасте мечтала быть журналисткой.
И, странно, но это был, пожалуй, самый тёплый вечер за последние годы.
— Ты точно решила? — спрашивает она уже ночью, когда ложится рядом, как когда-то в детстве.
Тесно прижимается, кладёт голову мне на плечо.
Её волосы пахнут шампунем с ромашкой, щекочут шею, и я вдруг понимаю, как сильно соскучилась по этому — по её близости, по этому тихому, детскому доверию.
Что ответить?
Я ничего не решала. За меня уже всё решили.
Решили, что пора перестать быть «женой», «женщиной», «частью пары» — пора стать просто человеком.
Самостоятельным. Таким, который идёт не за кем-то, а сам. С гордо поднятой головой.
Следует не за зовом сердца, а за зовом разума, который слишком долго молчал.
— Решила, дочь, — выдыхаю тихо, чтобы не дрогнул голос.
— Ты никогда его не простишь? — спрашивает Тася с детской прямотой, от которой не спрячешься.
Я усмехаюсь, провожу рукой по её волосам.
— Да я ему даже благодарна. По-своему, — говорю. — За боль. За разбитые розовые очки.
Я ведь раньше думала, что измены случаются только в фильмах или у «других». А у нас — нет. Мы же особенные.
А оказалось — самые обычные.
— Как это — благодарна? — Тася приподнимает голову, щурится в полутьме.
— А вот так.
Жила бы дальше, стараясь угодить во всём.
Жила бы с вечным чувством вины, что не смогла родить ему второго ребёнка.
Что, раз не смогла, значит, я какая-то неправильная. Неполноценная.
А теперь… — я усмехаюсь и глажу её по щеке. — Теперь пусть этими вопросами задаётся кто-то другой.
А я хочу помогать другим детям. Хочу, чтобы наш фонд открылся в других городах.
И вообще — хочу больше проводить времени с дочерью.
— С какой ещё дочерью? — делает она серьёзную мину, но глаза смеются. — У тебя, что ли, есть тайная дочь, о которой я не знаю?
Мы обе смеёмся. Смех срывается лёгко, звонко — так, как давно не бывало.
Потом укладываемся в обнимку.
Я слышу её дыхание, ровное, спокойное, и впервые за долгое время не чувствую тревоги. Только тишину, в которой уютно.
— Как там твой Костя? — спрашиваю я, глядя в потолок. —
