Весну 1911 года я провела в Париже, где была свидетельницей первых триумфов русского балета. В 1912 году проехала по Северной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция). Впечатление от итальянской живописи и архитектуры было огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь.
Анна Ахматова. «Коротко о себе»
Похожим на сновидение, которое помнишь всю жизнь, оказалось, как выяснилось с годами, и ее мимолетное увлечение художником Амедео Модильяни, в ту пору еще совсем не знаменитым.
В Лувре (1911) я была насмерть прикована к Египту. Египтянкой – царица и пляс<<унья>> – изображал меня рисовавший [меня] тогда Амедео Модильяни.
Анна Ахматова. Из «Записных книжек»* * *
Я впервые встретилась с Ахматовой в Париже в 1911 году… Ахматова была тогда очень молода… очень красива, все на улице заглядывались на нее. Мужчины, как это принято в Париже, вслух выражали свое восхищение, женщины с завистью обмеривали ее глазами. Она была высокая, стройная и гибкая. (Она сама мне показывала, что может, перегнувшись назад, коснуться головой своих ног.) На ней было белое платье и белая широкополая соломенная шляпа с большим белым страусовым пером – это перо ей привез только что вернувшийся тогда из Абиссинии ее муж – поэт Н. С. Гумилев…
Мы посетили однажды какой-то ресторан на Монмартре и дивились на увеселения иностранцев в этом злачном месте… Парижан там не увидишь. Но маленькие кафе, которыми изобилует Париж, совсем другого стиля. Здесь за столиком французы проводят время отдыха за чашкой кофе и скромной выпивкой, иногда целой семьей или компанией друзей… Помню, как Анна Андреевна снисходительно отнеслась к шутке ее соседа по столику: он незаметно положил ей записочку в туфлю.
Н. Г. Чулкова* * *
В это время Модильяни бредил Египтом. Он водил меня в Лувр смотреть египетский отдел, уверял, что все остальное, «tout le reste», недостойно внимания. Рисовал мою голову в убранстве египетских цариц и танцовщиц и казался совершенно захвачен великим искусством Египта. Очевидно, Египет был его последним увлечением…
Анна Ахматова. «Амедео Модильяни»
Таким, измученным, постаревшим, отчаявшимся, Амедео Модильяни Анне Ахматовой не суждено было увидеть. Но именно таким предстает он в одном из вариантов «Поэмы без героя»:
* * *
В черноватом Париж тумане,И наверно, опять МодильяниНезаметно бродил за мной.У него печальное свойствоДаже в сон мой вносить беспокойствоИ быть многих бедствий виной.
Но он мне – своей Египтянке…Что играет старик на шарманке,А под ней весь парижский гул,Словно гул подземного моря —Этот тоже довольно горяИ стыда и лиха – хлебнул.
Из чернового варианта «Поэмы без героя»* * *
В 1911 году я приехала в Слепнево[13] прямо из Парижа, и горбатая прислужница в дамской комнате на вокзале в Бежецке, которая веками знала всех в Слепневе, отказалась признать меня барыней и сказала кому-то: «К Слепневским господам хранцуженка приехала», а земский начальник Иван Яковлевич Дерин – очкастый и бородатый увалень, когда оказался моим соседом за столом и умирал от смущенья, не нашел ничего лучшего, чем спросить меня: «Вам, наверно, здесь очень холодно после Египта?» Дело в том, что он слышал, как тамошняя молодежь за сказочную мою худобу и (как им тогда казалось) таинственность называли меня знаменитой лондонской мумией, которая всем приносит несчастье.
Николай Степанович не выносил Слепнева. Зевал, скучал, уезжал в невыясненном направлении. Писал «такая скучная не золотая старина» и наполнял альбом Кузьминых-Караваевых[14] посредственными стихами. Но, однако, что-то понял и чему-то научился.
Анна Ахматова. Из «Записных книжек»* * *
. . .…И там колеблется камышПод легкою рукой русалки.Мы с ней смеемся ввечеруНад тем, что умерло, но было,Но эту странную игруЯ так покорно полюбила…
1911 <<После 13 июля ст. ст.
до середины августа>>Cлепнево* * *
Смуглый отрок бродил по аллеям,У озерных грустил берегов,И столетие мы лелеемЕле слышный шелест шагов.
Иглы сосен густо и колкоУстилают низкие пни…Здесь лежала его треуголкаИ растрепанный том Парни.
24 сентября 1911Царское Село* * *
Меня покинул в новолуньеМой друг любимый. Ну так что ж!Шутил: «Канатная плясунья!Как ты до мая доживешь?»
Ему ответила, как брату,Я, не ревнуя, не ропща,Но не заменят мне утратуЧетыре новые плаща.
Пусть страшен путь мой, пусть опасен,Еще страшнее путь тоски…Как мой китайский зонтик красен,Натерты мелом башмачки!
Оркестр веселое играет,И улыбаются уста.Но сердце знает, сердце знает,Что ложа пятая пуста!
Ноябрь 1911Царское Село
ИСПОВЕДЬ
Умолк простивший мне грехи.Лиловый сумрак гасит свечи,И темная епитрахильНакрыла голову и плечи.
Не тот ли голос: «Дева! встань…»Удары сердца чаще, чаще.Прикосновение сквозь тканьРуки, рассеянно крестящей.
1911Царское Село* * *
Приятели Николая Степановича, даже те, кому его выбор показался неудачным, все-таки признавали, что у юной мадам Гумилевой необычная внешность («походила на египетскую плясунью») и удивительное «гибкое змеиное тело». Да она и сама не упускала случая продемонстрировать сказочную гибкость. В Слепневе Николай Степанович даже поставил для жены цирковой аттракцион: женщина-змея. После этого читалось стихотворение про змею.
* * *
В комнате моей живет красиваяМедленная черная змея;Как и я, такая же лениваяИ холодная, как я.
Вечером слагаю сказки чудныеНа ковре у красного огня,А она глазами изумруднымиРавнодушно смотрит на меня.
Ночью слышат стонущие жалобыМертвые, немые образа…Я иного, верно, пожелала бы,Если б не змеиные глаза.
Только утром снова я, покорная,Таю, словно тонкая свеча…И тогда сползает лента чернаяС низко обнаженного плеча.
1910* * *
Ты поверь, не змеиное острое жало,А тоска мою выпила кровь.В белом поле я тихою девушкой стала,Птичьим голосом кличу любовь.
И давно мне закрыта дорога иная,Мой царевич в высоком кремле.Обману ли его, обману ли? – Не знаю!Только ложью живу на земле.
Не забыть, как пришел он со мною проститься.Я не плакала: это судьба.Ворожу, чтоб царевичу ночью присниться,Но бессильна моя ворожба.
Оттого ль его сон безмятежен и мирен,Что я здесь у закрытых ворот,Иль уже светлоокая, нежная СиринНад царевичем песню поет?
<<27 февраля>> 1912* * *
В. Срезневской
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
