class="p1">– Да, оно было написано не здесь. Брат прислал мне его по почте. Смотрите, вот конверт, в котором оно пришло, с почтовым штемпелем, датированным тем же днем.
Дядя Эбнер взял конверт и сравнил дату.
– День тот самый, – проговорил он, – и адрес написан рукой Еноха.
– Так и есть, – сказал Гоул. – Когда брат поставил свою подпись под завещанием, тогда же надписал и конверт. Он сам мне об этом рассказал.
Горбун втянул щеки и опустил глаза.
– О да, брат меня любил!
– Должно быть, очень сильно любил, – заметил дядя Эбнер, – раз лишил наследства свою плоть и кровь.
– А разве я не его плоть и кровь? – воскликнул горбун. – Во мне течет чистая кровь моего брата, а в его детях она разбавлена. Разве не должен человек любить прежде всего свою собственную кровь?
– Любовь! – эхом отозвался Эбнер. – Вы произносите это слово, Гоул, но понимаете ли вы его смысл?
– Понимаю, – сказал Гоул, – потому что оно привязало моего брата ко мне.
– А вас привязало к нему?
Я увидел, как бледные веки горбуна опустились, а лицо вытянулось.
– Мы были похожи на Давида и Ионафана, – заявил он. – Я отдал бы свою правую руку за Еноха, а он умер бы за меня.
– Он и умер! – воскликнул Эбнер.
Я увидел, как горбун вздрогнул и, чтобы это скрыть, наклонился и засунул ствол яблони чуть дальше в камин. Взметнулось облако искр. Порыв ветра распахнул незакрепленную створку окна у нас за спиной и потряс ее, как будто некто, оставленный снаружи, в гневе ломился в дом. Когда горбун выпрямился, Эбнер продолжал:
– Если вы так любили своего брата, вы окажете ему эту услугу – подпишете документ.
– Но, Эбнер, – возразил Гоул, – не такова была воля брата. По закону его дети получат наследство после моей смерти. Неужели они не могут подождать?
– А вы подождали? – спросил Эбнер.
Горбун вскинул голову.
– Эбнер, что вы хотите этим сказать?
Он впился взглядом в лицо моего дяди в поисках ответа, но не нашел – лицо Эбнера было строгим и спокойным.
– Я хочу сказать, что один человек не должен быть заинтересован в смерти другого.
– К чему вы клоните? – спросил Гоул.
– К тому, что у кого-то может возникнуть искушение вмешаться в провидение божье и выполнить работу господа за него.
Гоул истолковал этот намек в свою пользу.
– Вы имеете в виду, что дети брата могут пожелать моей смерти?
Ответ дяди Эбнера меня поразил.
– Да, именно это я и имею в виду.
– Старина, вы меня смешите! – вскричал горбун.
– Смейтесь сколько угодно, но я уверен, что ваши племянники не будут смотреть на дело так, как смотрим мы.
– Кто это «мы»? – спросил Гоул.
– Мой брат Руфус, Элнатан Стоун и я.
– Итак, – сказал горбун, – вы, джентльмены, придумали, как спасти мне жизнь. Я вам крайне признателен. – Он отвесил нелепый, издевательский поклон. – И как же вы намереваетесь ее спасти?
– Убедив вас подписать документ, – ответил Эбнер.
– Благодарю! – воскликнул горбун. – Но мне не хочется спасать свою жизнь таким образом.
Я думал, что дядя Эбнер даст какой-нибудь резкий ответ, но вместо этого он заговорил медленно и даже неуверенно:
– Другого выхода нет. Мы решили, что позорное клеймо вашей смерти, опороченное имя семьи и весь этот скандал в конечном итоге причинят детям больше вреда, чем потеря поместья, если вы останетесь в живых. Но мне ясно, что дети будут другого мнения. И мы обязаны будем им это объяснить, если вы не подпишете документ. Ни мой брат Руфус, ни Элнатан Стоун, ни я не вправе решать такой вопрос.
– Какой вопрос? – спросил Гоул.
– Жить вам или умереть, – ответил Эбнер.
Лицо горбуна стало суровым и решительным. Он сел в кресло, поставил трость между колен и посмотрел моему дяде в глаза.
– Эбнер, – сказал он, – вы говорите какими-то загадками… Скажите прямо – вы думаете, что я подделал завещание?
– Нет, я так не думаю, – ответил Эбнер.
– И ни один человек не подумал бы так! – воскликнул горбун. – Оно написано рукой моего брата, каждое слово, а кроме того, в моем доме нет ни чернил, ни бумаги. Я веду подсчеты на грифельной доске, а когда мне надо кому-то что-то сказать, просто еду и говорю.
– И все же за день до смерти брата вы купили у почтмейстера несколько листов писчей бумаги.
– Купил, – согласился Гоул, – как раз для брата. Енох хотел сделать кое-какие расчеты карандашом. У меня есть бумага с этими цифрами.
Он встал, подошел к столу и принес несколько листов.
– И все же, – сказал дядя Эбнер, – его завещание написано на листе писчей бумаги.
– А почему бы и нет? – спросил Гоул. – Разве она не продается в каждом магазине Мексики?
То была чистая правда, и Эбнер забарабанил пальцами по столу.
– Что ж, – сказал Гоул, – мы опровергли одно подозрение, взглянув ему прямо в лицо; давайте опровергнем другое. Что такое вы увидели в смерти моего брата, что заставило вас призадуматься?
– Почему он решил покончить с собой в вашем доме? – спросил Эбнер.
– Я не знаю.
– Вот что я скажу – мы нашли на теле вашего брата кровавый отпечаток руки.
– И все? Больше вы ничего не нашли?
– Больше ничего, – сказал Эбнер.
– Ну и ну! – вскричал Гоул. – По-вашему, это доказывает, что я его убил? Позвольте мне ответить на ваши мерзкие подозрения. Разве руки моего брата не были измазаны его кровью и разве на постели не осталось отпечатков его пальцев там, где он цеплялся за нее в предсмертных судорогах?
– Так все и было.
– А увидели ли вы в кровавом следе то, что позволило вам определить, что он сделан определенной рукой… – Горбун растопырил пальцы. – Например, моей рукой?
– Нет, – ответил дядя Эбнер.
По лицу Гоула я понял, что он торжествует. Теперь он узнал все, что было известно Эбнеру, и больше его не боялся. Против горбуна не имелось никаких улик, даже я это понимал.
– А теперь убирайтесь из моего дома! – закричал он. – Я больше не желаю с вами разговаривать. Убирайтесь!
Эбнер не пошевелился. Последние пять минут он что-то делал, но я не мог разглядеть, что именно, потому что он сидел ко мне спиной. Теперь он встал, подошел к столу, стоящему сбоку от кресла Гоула, и я увидел, чем дядя занимался. Он затачивал гусиное перо! Дядя Эбнер положил перо на стол, рядом поставил чернильницу, развернул принесенный с собой документ, обмакнул перо в чернила и протянул Гоулу.
– Подпишите здесь!
Горбун с проклятием вскочил на ноги.
– Убирайтесь со своей проклятой бумагой! – закричал он.
Эбнер не пошевелился.
– После того, как вы подпишете.
– Подпишу? – воскликнул горбун. –
