висел на лестнице, держась за ступеньку, и слушал. Потом он мягко спрыгнул на пол, натянул сапоги и встал перед огнем. Его лицо – его новое лицо – светилось злобной отвагой.
В следующее мгновение конь остановился.
Я услышал, как всадник нырнул под удила, как его подкованные железом башмаки заскрежетали по замерзшей дороге; потом дверь распахнулась, и в комнату шагнул мой дядя Эбнер. Я так обрадовался, что у меня сдавило сердце и перед глазами все поплыло.
Стоя у порога, дядя окинул комнату быстрым взглядом и сказал:
– Слава богу! Я успел вовремя.
Он с такой силой провел рукой по лицу, будто что-то с него стирал.
– Вовремя для чего? – спросил Дикс.
Эбнер оглядел его с ног до головы, и я заметил, как напряглись мускулы на широких дядиных плечах. Потом он оглядел Дикса вторично, а когда заговорил, голос его звучал как-то странно:
– Дикс, это ты?
– А кто же еще, по-твоему? – спросил Дикс.
– Может, сам дьявол, – ответил дядя Эбнер. – Ты знаешь, как выглядит твое лицо?
– Плевать, как оно выглядит! – сказал Дикс.
– Итак, с этим новым лицом мы набрались смелости.
Дикс вскинул голову.
– Послушай, Эбнер, я сыт по горло твоими выходками. Ты загнал коня до полусмерти и ввалился сюда… Что, черт возьми, с тобой такое?
– Со мной все в порядке, – тихо ответил Эбнер. – А вот с тобой, Дикс, что-то чертовски не так.
– Дьявол тебя побери! – сказал Дикс, и я увидел, как он смерил дядю Эбнера взглядом.
Дикса удерживал не страх – страх покинул это существо; я думаю, его удерживало своего рода благоразумие.
Глаза дяди Эбнера загорелись, но голос остался тихим и ровным.
– Какие сильные слова, – сказал он.
– Отойди от двери и дай мне пройти! – крикнул Дикс.
– Не сейчас, – ответил мой дядя. – Сперва я должен кое-что тебе сказать.
– Так скажи и отойди от двери!
– Куда торопиться? До рассвета еще много времени, а разговор будет долгим.
– Никаких разговоров не будет! Мне нужно сегодня вечером съездить кое-куда, поэтому отойди!
Дядя Эбнер не двинулся с места.
– Сегодня вечером тебе предстоит более долгое путешествие, чем ты думаешь, Дикс, – сказал он, – но прежде чем отправиться в путь, ты выслушаешь, что я хочу сказать.
Я увидел, как Дикс привстал на цыпочки, и понял, о чем он мечтает. Он мечтал об оружии, а еще о таких мускулах, которые дали бы ему шанс справиться с моим дядей. Но у него не было ни того, ни другого, и, встав на цыпочки, он начал ругаться – тихими, злобными, испепеляющими ругательствами, подобными взмахам ножа.
Дядя Эбнер смотрел на него с нескрываемым интересом.
– Странно, – сказал он, словно разговаривая сам с собой, – но это все объясняет. Пока человек не является слугой ни того, ни другого, у него ни для чего нет мужества; но когда он, наконец, делает выбор, он получает то, что дает ему хозяин.
Затем он велел Диксу:
– Сядь! – тем низким ровным голосом, каким говорил, когда не собирался повторять дважды.
Каждому человеку в горах был знаком этот тон, и каждый знал, что после таких слов у него есть всего мгновение, чтобы принять решение. Дикс тоже это знал, и все же на мгновение застыл на цыпочках; его глаза сверкали, как у ласки, губы скривились. Он не испугался! Будь у него хоть малейший шанс выстоять против Эбнера, он бы им воспользовался. Но он знал, что шанса нет, и, выругавшись, швырнул попону в угол и сел у огня.
Вот тогда дядя Эбнер отошел от двери, снял пальто, подбросил в огонь полено и сел напротив Дикса. Свежий орех гикори с треском вспыхнул в очаге. На какое-то время воцарилось молчание; двое мужчин молча сидели по разные стороны камина. Мой дядя, казалось, сосредоточенно рассматривал человека напротив и, наконец, спросил:
– Дикс, ты веришь в провидение божье?
Дикс вскинул голову.
– Эбнер, если ты собираешься нести всякую чушь, клянусь, я не собираюсь ее слушать!
Дядя Эбнер ответил не сразу, а потом зашел с другого конца:
– Дикс, тебе очень не везло… Возможно, ты хочешь, чтобы я сказал именно это.
– А вот теперь, Эбнер, ты говоришь сущую правду! – воскликнул Дикс. – Мне просто дьявольски не везло!
– Да, дьявольски, – отозвался мой дядя. – Ты правильно выразился, надо признать. Твой партнер сбежал со всеми деньгами скотоводов на другой берег реки; ты потерял землю после судебного процесса и остался без цента в кармане. Участок земли, который ты потерял, был большим. Откуда ты взял такую сумму на его покупку?
– Я уже сто раз говорил, – ответил Дикс. – Я занял деньги у своей родни из-за гор. Ты знаешь, откуда я взял такие деньги.
– Да, – кивнул Эбнер. – Я знаю, где ты их взял, Дикс. И знаю еще кое-что. Но сперва я хочу показать тебе это. – И он достал из кармана маленький перочинный нож. – Должен тебе сказать, Дикс, что я верю в провидение божье.
– Мне плевать, во что ты там веришь, – огрызнулся Дикс.
– Но тебе не плевать на то, что я знаю.
– И что же ты знаешь?
– Я знаю, где твой напарник, – ответил дядя Эбнер.
Я и представить себе не мог, что Дикс будет делать дальше, но в конце концов он отозвался с усмешкой:
– Значит, ты знаешь то, чего не знает никто другой.
– Нет, – покачал головой Эбнер, – об этом знает еще один человек.
– Кто же?
– Ты, – сказал мой дядя.
Дикс подался вперед на стуле и внимательно посмотрел на собеседника.
– Ты несешь чушь! Никто не знает, где Алкир. Если бы я это знал, я бы отправился за ним.
– Дикс, – ответил дядя Эбнер все тем же низким, ровным голосом, – явись я сюда на пять минут позже, ты бы и вправду отправился за ним. Это я тебе гарантирую. А теперь послушай! Я был в горах, когда получил твою записку, в которой ты предлагал стать твоим партнером. Я поехал к тебе, но на большой дороге у меня порвалось стремя. У меня не было ножа, и я пошел в магазин и купил этот нож, а продавец сказал мне, что к тебе уже направился Алкир. Я не хотел ему мешать и повернул обратно… Поэтому и не стал твоим партнером. И поэтому не исчез… Что тому помешало? Порванное стремя? Нож? В старые времена, Дикс, люди были настолько слепы, что богу приходилось открывать им глаза, прежде чем они могли увидеть своего ангела-хранителя… Они все еще слепы, но они не должны быть настолько слепыми… Так вот, в ту ночь, когда Алкир исчез, я встретил его там, на мосту: он направлялся к тебе домой. У него тоже порвалось
