совсем спятил! – воскликнул Дикс. – Кому я мог доверить такую работу, я тебя спрашиваю? Есть ли у меня арендатор, который не проболтался бы о таком дельце, перебравшись на другое место или выпив кварту сидра? Где же люди, которые мне помогли?
– Они мертвы уже пятьдесят лет.
Я услышал смех Дикса, и его злобное лицо осветилось, будто за ним горела свеча. По правде говоря, я подумал, что он заткнул дядю Эбнера за пояс.
– Во имя неба! – воскликнул Дикс. – С такими доказательствами я просто дивлюсь, как ты до сих пор не отправил меня на виселицу.
– А тебя следовало бы повесить, – кивнул мой дядя.
– Что ж, иди к шерифу и не забудь изложить ему свои маленькие изящные умозаключения. Расскажи, как, осмотрев лошадиную тропу и место, где был зарезан теленок, ты пришел к выводу, что Алкира убили, а чтобы объяснить исчезновение трупа и лошадь, назначил мне в сообщники людей, которые гнили в могилах еще до моего рождения. И посмотрим, что шериф тебе ответит!
Дядя Эбнер не обратил внимания на эти легкомысленные речи. Он достал из кармана свои большие серебряные часы, нажал на крышку и взглянул на циферблат. Затем заговорил все тем же глубоким, ровным голосом:
– Дикс, уже почти полночь. Через час ты должен быть в пути, а мне надо сказать тебе еще кое-что. Слушай! Я знал, что убийство произошло накануне, потому что в ту ночь, когда я встретил Алкира, шел дождь, а землю муравейника потревожили уже после дождя. Больше того, земля замерзла, значит, с тех пор, как ею засыпали кровь, прошла ночь. И я понял, что на лошади ехал Алкир, потому что рядом с тропинкой, рядом с обрубленными ветками, лежал мой нож, выпавший из его руки. Все это я выяснил минут за пятнадцать; на остальное ушло чуть больше времени. Я ехал по отпечаткам лошадиных копыт, пока они не исчезли в небольшой долине внизу. Пока лошадь бежала, за ней легко было проследить, потому что она взрывала копытами дерн, но когда она остановилась, я потерял след. По долине протекала небольшая речушка, и я, начав от леса, медленно поехал по течению вверх, чтобы поискать место, где лошадь перешла через реку. Наконец я нашел конский след… А рядом – след человека, означавший, что ты поймал лошадь и увел ее. Но куда? Наверху, за старым фруктовым садом, когда-то стоял дом, которым не занимались уже лет сто. Дом сгнил, а сад превратился в пастбище. Я объехал склон холма и, наконец, оказался в этом фруктовом саду. В нескольких шагах от того места, где раньше стоял дом, лежал большой плоский замшелый камень. Присмотревшись, я заметил, что мох по краям камня сорван, а потом заметил и то, что дерн вокруг камня потревожен. Я наклонился и поднял немного нового дерна. Земля под ним была пропитана… красным. Дикс, с твоей стороны было умно засыпать окровавленную землю – это заняло совсем немного времени и надежно скрыло место, где ты убил лошадь. Но с твоей стороны было глупо забыть, что мох по краям большого плоского камня восстановить невозможно.
– Эбнер! – закричал Дикс. – Хватит!
Я увидел, что по его лицу градом катится пот. Дикс трясся, словно замешивал тесто для хлеба, и дрожал от ужасного холода.
Дядя Эбнер на мгновение замолчал, потом зашел с другой стороны.
– Дважды ангел господень представал передо мной, а я его не узнавал. Но в третий раз я все понял. Не вой ветра и не голос многоводья оповещает нас о присутствии ангела. Тот израильтянин получил только одно знамение, когда его ослица отказалась идти дальше.[7] Я же получал такое знамение дважды, и когда сегодня вечером Маркс порвал стремя перед моим домом, окликнул меня и попросил нож, чтобы починить стремя, я все понял и пришел!
Полено, которое бросил в очаг дядя Эбнер, догорело дотла, и огонь осел в груде тлеющих углей; комната наполнилась прежним тусклым красным светом. Дикс поднялся на ноги и стоял, корчась, перед камином, протягивая к нему руки, чувствуя, как холод пробирает его до костей. Я почуял запах горелого.
Мой дядя тоже встал. Когда он заговорил, его голос как будто был не просто звуком, но имел размеры и вес.
– Дикс, ты сам ограбил скотоводов и выбил Алкира выстрелом из седла; и ты собирался убить ребенка!
Я увидел, как дядя Эбнер начал поднимать руку, но вдруг застыл. Он стоял, уставившись на что-то у стены. Я вгляделся туда же, но ничего там не увидел. Дядя Эбнер смотрел куда-то сквозь стену, как будто ее отодвинули.
И все это время Дикс дрожал от адского холода, корчился у камина и жался к очагу. Потом он упал навзничь тем самым Диксом, которого я знал: лицо его обмякло, взгляд стал вороватым и полным ужаса.
Его слабый стон встряхнул Эбнера. Дядя поднял руку, с силой провел ладонью по лицу и посмотрел на существо, съежившееся, охваченное страхом.
– Дикс, – сказал он, – Алкир был праведным человеком и спит в заброшенном колодце под своей лошадью так же спокойно, как спал бы на церковном дворе. Мою руку удержали, ты можешь уехать. Мне отмщение, и аз воздам, говорит господь.
– Но куда же мне идти, Эбнер? – завопило существо. – У меня нет денег, и мне холодно.
Дядя Эбнер достал свой кожаный бумажник и швырнул его в сторону двери.
– Вот деньги, сто долларов, и вот мое пальто. Иди! Но если я найду тебя завтра в горах или если вообще где-нибудь тебя найду, предупреждаю именем живого бога: я вычеркну тебя из списка живых!
Я увидел, как отвратительная тварь, скорчившись, надела пальто Эбнера, схватила бумажник и выскользнула за дверь; мгновение спустя раздался конский топот.
Тогда я снова забрался на постель, покрытую телячьей шкурой.
Когда на рассвете я спустился вниз, мой дядя Эбнер читал, сидя у камина.
4. По воле случая
Был последний день окружной ярмарки, и мы с моим дядей Эбнером, стоя с краю толпы, наблюдали за представлением. На возвышении перед маленьким домиком на колесах застыла, раскинув руки, девушка в цыганском наряде, а старик, взгромоздившийся на стул среди толпы, метал в нее длинные ножи. Клинки, втыкаясь в стену фургона, окружали ее стальной оградой. Девушка была очень юной, почти ребенком, а старик, несмотря на свой возраст, – крепким и сильным. Деревянные башмаки, поношенные брюки из фиолетового бархата, белая блуза с открытым воротом и красный кушак составляли весь его наряд.
Изумительное мастерство старика завораживало меня. Казалось, он все время смотрел на людей, проходивших между ним и фургоном, и
