заметил лицедей.
– Итак, вы заранее все о нем разузнали! – воскликнул дядя Эбнер. – И все же, несмотря на все ваши предосторожности, в толпе перед мировым судьей стоял человек, от которого зависела ваша жизнь. Ему оставалось только заговорить.
– И почему же он молчал, этот человек? – Фигляр поглядел на собеседника через стол.
– Я отвечу. Он боялся, что справедливость закона может противоречить справедливости божьей. Справедливость божья – это ткань, сотканная из многих нитей. Сегодня я увидел три такие нити, протянутые к большому ткацкому станку, и побоялся прикоснуться к ним, чтобы не помешать работе ткача. Я видел людей, не распознавших в убийстве убийство. Я видел, как ребенок при виде своего отца не узнал его, и видел письмо, написанное почерком человека, который его не писал.
Лицо старика не побледнело, но, напротив, стало суровым и решительным, и мускулы его рук вздулись так, будто под загорелой кожей натянулись веревки.
– Доказательства, – сказал он.
– Они здесь.
Дядя Эбнер наклонился, поднял связку ножей, разорвал бечевку и разложил ножи на столе. Потом выбрал тот, с которого была стерта кровь Блэкфорда.
– Рэндольф осмотрел этот нож, – сказал он, – но не остальные; он решил, что все они похожи друг на друга. Что ж, он ошибся. Остальные ножи тупые, но у этого лезвие как бритва.
Взяв со стола лист бумаги, дядя Эбнер легко разрезал его пополам. Потом положил нож на столешницу и посмотрел в дальний конец фургона.
– И лицо девочки… Я не был уверен, пока не увидел, как лицо Блэкфорда разгладилось под рукой смерти, и тогда понял. И письмо…
Но старик уже стоял на ногах, перегнувшись через стол; лицо его подергивалось.
– Тише! Тише!
Налетел легкий порыв ветра, прошелестел в сухой траве и бросил опавшие листья на фургон и мне в лицо. Они трепетали, словно говоря о чьем-то присутствии, эти опавшие листья, и царапали позолоченную филенку, как ногти чьей-то слабой руки. Застыв в темноте, я наблюдал за развернувшейся в фургоне драмой, и чувствовал, как меня начинает одолевать страх.
Мой дядя сел, а старик остался стоять, упершись ладонями в стол. Наконец он заговорил:
– Месье, может ли человек повести другого в ад, а сам выбраться оттуда? Да, она его дочь, а ее мать была моей дочерью, и я его убил. Даром что глухонемой, с помощью этих писем он обольстил мою дочь.
Старик перевернул пачку желтых конвертов, перевязанных выцветшей лентой.
– И она поверила словам, которым всегда будет верить женщина. Что бы вы сделали на моем месте, месье? Обратились к закону – вашему английскому закону, который дает женщине жалкие гроши и выставляет ее за дверь суда на посмешище грубиянам? Черт возьми! Месье, это не закон. Я знаю тот закон, который знал мой отец, и отец моего отца, и ваш отец, и отец вашего отца. Я убил бы его тогда, когда она умерла, если бы не этот ребенок. Я бы следовал за ним по холмам день за днем, как его тень, пока не вонзил бы в него нож и не рассек его на части, как забитую свинью. Но я не мог отправиться на виселицу, бросив на произвол судьбы ребенка, поэтому я ждал.
Он сел.
– Мы умеем ждать, месье. Это главное богатство нашей страны – терпение. И когда я решил, что пора, я убил его.
Старик сделал паузу и положил руку на стол ладонью вверх. Изумительную руку, похожую на самостоятельное живое существо.
– У вас есть глаза, месье, но другие люди подобны слепцам. Неужели они думали, что эта рука может меня подвести? Хитрые люди создали механизмы настолько точные, что диву даешься; но никогда еще не бывало машины, способной сравниться в точности с человеческой рукой… Если ее тренировать как следует. Месье, я мог бы процарапать иголкой кривую на двери за вашей спиной и с закрытыми глазами воткнуть острие ножа в каждый изгиб этой линии. Так вот, месье, когда Блэкфорд проходил мимо конюшни, к его пальто прилипла соломинка. Я наметил ее как цель, пока он пробирался сквозь толпу, и рассек соломинку ножом. А теперь…
– Подождите, – перебил мой дядя. – Меня волнуют живые, а не мертвые. Если бы я думал только о мертвых, я бы сегодня выложил судье все начистоту. Но я думал и о живых. Что вы сделали для этого ребенка?
Лицо старика озарилось нежностью.
– Я вырастил ее в любви, – сказал он, – и честной, и я обеспечил ей наследство.
Он показал на пачку писем.
– Я собирался сжечь их, когда вы вошли, месье, потому что они уже сослужили свою службу. Я давно подумал, что мне может понадобиться почерк Блэкфорда, и решил изучить его. Не за день, месье, и не за неделю, как делает обычный фальсификатор с неопытной рукой, а за год, за многие годы. Рукой, которая полностью мне повинуется, я снова и снова повторял каждую букву каждого слова, пока не научился писать почерком этого человека, а не подражать ему. Да, месье, вот тот самый почерк, которым пишет Блэкфорд. И благодаря ему я смогу вручить девочке все, что было у Блэкфорда, кроме его долгов. И ни один человек не узнал бы, что это писал другой – ни один, кроме самого Блэкфорда.
– Я знал, что он не писал расписку, врученную моему брату, – сказал дядя Эбнер.
Старик улыбнулся.
– Вы шутите, месье. Сам Блэкфорд не смог бы отличить мой почерк от своего собственного. И я не смог бы, и ни один человек не сможет.
– Все верно, – ответил Эбнер. – Письмо написано почерком Блэкфорда, как если бы он написал его собственноручно; вы правы, это не имитация, а именно его почерк… И все же, увидев письмо, я сразу понял, что писал не он.
Лицо старика приняло недоверчивое выражение.
– Каким образом поняли, месье?
Дядя Эбнер достал из кармана письмо, полученное моим отцом, и разложил на столе.
– Я расскажу, как я узнал, что Блэкфорд не писал это письмо, хотя оно написано его почерком. Когда мой брат Руфус показал мне письмо, я заметил, что некоторые слова написаны с ошибками. Что ж, само по себе неудивительно, что глухонемой не всегда правильно пишет слова. Но дело в том, какие именно ошибки. Согласно старой системе, глухонемых учат писать слова такими, какими они их видят; следовательно, глухонемой запоминает написание, а не звучание. Значит, при письме будет ошибаться его глаз, а не слух. В этом он отличается от любого слышащего человека, потому что слышащий, когда не уверен в написании слова, пишет его так, как оно звучит, чего не сделал бы ни один глухонемой, не знающий, как читаются буквы. Вот почему, когда я увидел, что
