о чём-то важном, и как его глаза загораются, когда она замолкает и смущённо отводит взгляд.
Он любил наблюдать за ней, она это чувствовала — не так, как в лифте, когда взгляд был холодным и сканирующим, а по-другому, тёплым, заинтересованным, будто она была самой интересной книгой, которую он когда-либо открывал, и он не торопился, наслаждался каждой страницей.
Когда они вышли из ресторана, город уже начал погружаться в вечернюю подсветку, и Алиса предложила пройтись по набережной, потому что уходить домой не хотелось совершенно. Хотелось продлить этот вечер.
Они шли по набережной Невы. Воздух был тёплым, почти летним, вода переливалась в лучах заходящего солнца, и Алиса смотрела на волны, на отражения огней.
Она указала на горизонт, где солнце медленно опускалось за крыши домов, окрашивая небо в розовый, оранжевый, лиловый, и сказала:
— Какой красивый закат... Ты только посмотри.
Она обернулась к нему, чтобы разделить этот восторг, и увидела, что он не смотрит на закат — Саша смотрит на неё, только на неё.
— Ты красивее любого заката или рассвета, — сказал он хрипло.
Алиса не знала, что ответить, и не нужно было ничего отвечать, потому что он сделал шаг навстречу, и ещё один, и теперь они стояли так близко, что она чувствовала тепло его тела, чувствовала запах его парфюма, чувствовала, как бьётся её сердце, и, кажется, он тоже это чувствовал.
Он поднял руку и коснулся её лица — медленно, бережно, словно она была чем-то хрупким и бесценным, и его пальцы скользнули по щеке, по скуле, задержались на подбородке, приподнимая его так, чтобы она смотрела прямо в его глаза. Алиса смотрела, не моргая, не дыша, не смея пошевелиться, и видела, как его голубые глаза темнеют, становятся почти синими.
Он наклонился, и она замерла, чувствуя его дыхание на своих губах, чувствуя, как близко его губы, и он не торопился, давал ей возможность отстраниться, если она не хочет этого, если она передумала или боится, но она не хотела отстраняться, она хотела только одного — чтобы он наконец поцеловал её, потому что ждать этого она больше не могла.
И он поцеловал.
Сначала медленно, осторожно, почти невесомо, словно пробуя её на вкус, спрашивая разрешения, и Алиса ответила, приоткрыв губы, чувствуя, как его рука скользит на затылок, притягивая ближе, и поцелуй становится глубже. Язык касается языка, и она отвечает тем же, и в этот момент мир перестаёт существовать — нет Невы, нет мостов, нет заката, нет города, есть только он и его дыхание, смешанное с её дыханием, и это чувство, когда тебя накрывает волной удовольствия.
Глава 6. Лифт
Они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, и Алиса открыла глаза, увидела его лицо совсем близко, его губы, припухшие от поцелуя. Он посмотрел на неё, и на его губах появилась улыбка.
— Я ждал этого три месяца, — сказал он хрипло. — Каждое утро в гребанном лифте, я не мог перестать представлять, как смогу поцеловать тебя. Я думал, что сойду с ума.
Алиса улыбнулась, провела пальцами по его щеке, по острой скуле, по мощной челюсти, чувствуя под пальцами лёгкую щетину, и прошептала:
— А я думала, что ты меня уволишь.
Он рассмеялся и притянул её к себе, обнимая. Она уткнулась носом ему в грудь.
— Уволить? — переспросил он. — Алиса, я каждое утро выходил из дома на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть в лифт к твоему приходу. Я следил за тобой через камеры в холле, чтобы знать, когда нажать кнопку вызова. Я знаю, какие вкусы ты любишь, какую шаурму предпочитаешь, какие цветы обожаешь. Уволить? Я не мог уволить тебя. Я не мог дышать, если не видел тебя.
Она подняла голову, посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы. Она три месяца боялась его, а он всё это время ждал её, искал встреч, запоминал каждую мелочь.
— Ты ненормальный, — прошептала она, улыбаясь сквозь слёзы.
— Возможно, — согласился он, убирая прядь волос с её лица.
* * *
Понедельник наступил слишком быстро и слишком медленно одновременно. Алиса не спала почти всю ночь, ворочаясь в кровати и перебирая в голове каждую секунду субботнего вечера, его взгляд и слова, каждый поцелуй на набережной. Когда за окном начало светать, она сдалась, встала, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение — раскрасневшееся, счастливое, с глазами, которые горели каким-то новым, незнакомым раньше светом.
Она спокойно выпила кофе, тщательно собрала волосы в пучок, переоделась и поправила блузку, одёрнула юбку и вышла из дома ровно в то время, чтобы прийти к началу рабочего дня, ни минутой позже.
Впервые за три месяца она не боялась лифта.
Впервые за три месяца она нажимала кнопку вызова не с замиранием сердца, а с предвкушением, с лёгкой дрожью в коленях и с улыбкой, которую не могла спрятать, даже если очень старалась.
Двери открылись, и Александр стоял там — в своём идеальном костюме, белой рубашке, с чёрными волосами, зачёсанными назад. На этот раз в его глазах не было ни капли холода. Он смотрел на неё так, будто она была единственным человеком во всём здании, да и во всём этом огромном городе. От этого взгляда у Алисы, будто подпрыгнуло сердце, а дыхание перехватило ещё до того, как она переступила порог кабины.
Она вошла, и двери закрылись за её спиной, отрезая их от всего мира. Начальник стоял, прислонившись к стеклянной стене, склонив голову набок, с лёгкой, почти ленивой улыбкой, и смотрел на неё не отрываясь — медленно, жадным взглядом, словно поедал её глазами, и каждую клеточку, каждую деталь: её тугой рыжий пучок, её чёрную блузку, её юбку-карандаш, обтягивающую бёдра, её ноги в тонких колготках, её туфли на каблуке. Этот взгляд был таким откровенным и голодным, что Алиса чувствовала, как её щёки заливаются румянцем, а пульс учащается. Внизу живота разливается тягучее, томное тепло.
Она закусила губу, чтобы справиться с волнением и не улыбнуться слишком широко, чтобы не выдать себя, и это движение — зубы, впивающиеся в нежную кожу губ, — было ошибкой, потому что его глаза потемнели, улыбка исчезла с лица, а челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки.
Он преодолел расстояние между ними одним шагом — одним длинным, стремительным шагом, и теперь стоял так близко, что она чувствовала жар его тела.
Его пальцы легли на её подбородок, приподнимая его, заставляя смотреть прямо в глаза, и она смотрела, не моргая, видела, как
