слезах!
Щёку обожгло болью. Голова дёрнулась. Принцесса упала на колени. Ей показалось, что череп треснул. Мир покраснел и закружился. Смех умер на губах.
— Заканчивай истерику, — презрительно бросил Ширан, отвернулся и пошёл вниз.
Его гвардейцы подхватили девушку под руки, потащили следом.
Мир продолжал кружиться. Заныли зубы справа, щека наливалась тяжестью. «Он меня ударил», — бессильно осознала Ирис, и это открытие неприятно поразило её. Как будто публичное насилие ещё не было окончательным падением, как будто расстрел её семьи ещё не был окончательным приговором.
Всю дорогу через холл, по ступенькам парадного крыльца, по дорожке дворцового сада, озарённого красным светом пожарищ, Ирис молила богов о смерти. Но — увы — древние боги редко бывают милосердны.
Она заметила небольшую кучку насмерть перепуганных слуг, оцепленную гвардейцами в серых мундирах, и отвернулась, испытывая жгучее чувство стыда. Глупого детского стыда, что люди, для которых она ещё вчера находилась на недостижимой высоте, увидят её унижение.
— Проваливайте, — велел им герцог. — Ваша помощь больше не требуется.
— А кто нам выдаст жалованье? — заволновался толстый и низенький Арно, ответственный за прачечные.
Герцог хмыкнул:
— Не я.
— Но Ваша Светлость! Мы же…
— Вам нужна плата? Что ж. Могу выдать свинцом.
Слуги заткнулись, перешёптываясь и осознавая своё положение.
— Ваше Высочество! — вдруг завопил кто-то из них, увидев пленницу. — Ваше Высочество, помилуйте! У нас же семьи… у меня больной ребёнок, мне врачу нужно платить…
— У меня жена сломала руку…
— Ваше Высочество, поговорите с отцом…
С отцом…
Со дна души поднялась волна гнева. Они что, не видят? Не понимают? Не… Они знали её с рождения, они не могут не понимать, в каком она сейчас положении, но вместо сострадания… «Все думают только о себе», — с горечью осознала Ирис. Верные слуги верны, пока им платят деньги. Но им нет никакого дела до её боли, до её страданий. У каждого — своя жизнь, своя семья, и это для них важнее, чем даже смерть их господина.
Парадоксальным образом это понимание придало ей сил. Принцесса вскинула голову и треснутым, сиплым, чуть присюсюкивающим из-за надувающейся щеки голосом ответила:
— Мы непременно обдумаем ваше положение. Сделаем, что возможно. А сейчас, прошу вас, расходитесь по домам и позаботьтесь о ваших семьях. Дворец будет взорван, если задержитесь — можете пострадать.
— Взорван? — растерянно прошептала худая высокая женщина в цветастом платке, повариха, кажется. — Но как же так? А как же мы?
«А как же я?! Кто-нибудь, хоть кто-нибудь подумает обо мне?!» — хотелось закричать ей, но Ирис молча отвернулась. Её душили слёзы.
— Мы разберёмся, — пообещала она, стараясь овладеть голосом.
У неё почти получилось, только под конец голос дрогнул, а горло стиснул колючий ком. Ирис выдернула локоть у конвоира и, закусив губы — боль тотчас пронзила висок — двинулась вперёд на негнущихся ногах.
Боль. Внутри. Девушка самой себе казалась деревянной куклой. Боль, вышибающая дух. «Ты захлебнёшься в собственной крови, — думала она зло. — Клянусь! Ты будешь молить о пощаде…»
Принцесса знала, что лжёт самой себе. Что она может сделать цареубийце? Растерзавшему её, как кусок мяса. И всё же упрямо твердила и повторяла себе слова ненависти. Только они поддерживали, не давая упасть и разрыдаться.
Не думать! Ни о чём не думать. Не сейчас.
Сразу за чугунными воротами резиденции их ждала карета. Без герба и опознавательных знаков. Деревянный ящик на колёсах, выкрашенный чёрным цветом. С решётками на незастеклённых окнах. Тюремная карета. Но Ирис была рада и такой, лишь бы остаться наедине с собой, лишь бы скрыться с чужих, недобрых глаз.
Мужчина в сером мундире молча открыл перед бывшей принцессой дверь, Ирис шагнула внутрь, дверца захлопнулась. Девушка медленно, стараясь это сделать как можно безболезненнее, опустилась на пол, положила локти на сиденье, ткнулась в них пылающим лицом. Карета дёрнулась, трогаясь. Заржала лошадь. Застучали копыта. И только тогда Ирис разрыдалась.
Что-то грохнуло. Тряхнуло. Кони испуганно закричали, заржали. Новый взрыв. Окна сквозь шторы залил оранжевый, мечущийся свет.
Дворца не стало.
Не стало их уютных комнат. Отделанной голубым шёлком — Лилиан и оклееной зелёными новомодными обоями — Ирис. Не стало музыкальной комнаты, где Ирис с Эйвом дурачились в четыре руки, играя марш юных барсиков, чем изрядно злили мать. Не стало детской Дайна, в которой раскинулся целых два города, холмы, река, солдатские лагери, море с кораблями, и беспрерывно шла война. Война без слёз и ранений. Не было больше зала для фехтования, в котором Эйв доводил правильного Астора до белого каления.
— Это нечестный приём! — возмущался средний из братьев, когда старший подсечкой отправлял его на пол и тупой клинок тренировочной рапиры касался горла. — Это не по правилам!
— Жизнь, мой друг, вообще сплошное нарушение правил, — смеялся весёлый Эйв, и рубаха липла к его потному телу.
Не было больше будуара королевы Вилиан, куда маленькая Ирис любила забраться и смотреть, как мать приводит себя в порядок. Как расчёсывает золотые, как у старшей дочери, волосы, пудрится мягкой розовой пудрой, чей нежный аромат сводил принцессу с ума.
— Надень изумруды, — советовала Ирис, с восторгом глядя на шкатулку с сокровищами королевы.
— Милая, изумруды плохо сочетаются с этим платьем.
— Тогда бриллианты. Бриллианты со всем хорошо сочетаются…
— Бриллианты? На обед? Милая, что дурной вкус? Камни всегда нужно надевать к уместному случаю.
Ирис любила погрузить руки в драгоценные украшения и перебирать пальцами сверкающие или, наоборот — матовые, тускло, туманно и загадочно мерцающие.
— У меня дочь — сорока, — смеялась королева.
А Ирис обижалась. И завидовала. Вот Лилиан всегда знала, что и куда надевать. И с чем. Идеальный вкус, изящество и грация…
Лилиан.
Разница между девочками была лишь в три года, но Ирис почти рабски обожала сестру, бешено завидовала ей, мечтая быть такой же и понимая тщетность этой мечты.
— Ири, — её слуха в полузабытьи словно коснулся мягкий, нежный голос умершей сестры, — Ири, чтобы ни случилось, ты — дочь короля. Ты не должна выглядеть недостойно. Даже наедине с собой…
Ирис разрыдалась.
— Мне наплевать, Лили. Мне плевать, как я выгляжу! Какая разница?! Сохраню я достоинство, гордость, и что? Кому это нужно? Я растоптана, я уничтожена. Я хочу умереть. Почему умерла ты, а не я? Почему?!
— Пока ты внутри себя, никто не может тебя раздавить…
Девушка глухо зарычала, дёрнулась, и щёку снова пронзила боль.
— Я его убью. Не знаю, как, но убью, — прошептала она.
Двигать губами было больно. Откуда-то из желудка поднималась тошнота. Качание кареты усиливало её. Сил думать о будущем не было, мысли замкнулись на одних и тех
