тебе.
Он говорит так безэмоционально, будто не с женой общается, а с не перспективным клиентом, который обманом прорвался к нему на прием без записи.
— На что ты намекаешь? Что я старая?
Я помню его взгляд в ресторане. Особенно ту досаду и презрение, когда он мысленно сравнивал меня с любовницей. Это сейчас, после сцены в больнице я понимаю, о чем именно он думал.
Что у нас с Ириной разница всего в пять лет, а у меня седина, морщины, обвислые груди и живот со стриями.
Противно, что мужики смотрят только на внешность. Не понимают они, что ты вынашиваешь их детей, во время беременности теряешь зубы, красоту и здоровье. Тяжело рожаешь, а потом еще долго восстановиться не можешь, ведь возраст берет свое, и хоть целыми днями занимайся спортом, а трое детей, один из которых кесаренок, накладывают вечный отпечаток на твоей фигуре и коже.
Еще кормишь всех детей грудью, ведь муж против смесей, а потом оказывается, что муж уже давно тискает чужие прелести, которые не испорчены многочисленными родами и декретами.
До чего же противно…
— Тебе пятьдесят, а не тридцать, Полина, — Рома делает слишком длинную паузу. — Будь благоразумной и не устраивай истерик. В твоем возрасте женщине бы с внуками возиться, а не начинать жизнь с нуля. Срок годности, знаешь ли, даже у меда есть.
Я вся пылаю, на меня в этот момент накатывает волна жара. Как же не вовремя. Климакс у меня наступил пять лет назад, а приливы порой случаются и сейчас. Он не говорит прямо, но намекает, что менопауза у женщин — главный маркер женского срока годности.
— Не смей выворачивать ситуацию так, будто ты мне одолжение делаешь!
Меня трясет, и я хватаюсь рукой за спинку дивана, чтобы ничего не разбить. Руки так и чешутся схватиться за вазу китайской династии Цинь, которую нам подарили на двадцатилетнюю годовщину свадьбы семья губернатора. Но я боюсь, что если не сдержусь, пойду в разнос и испорчу уют, который с такой тщательностью когда-то обустраивала.
Это ведь мой дом тоже. Я отсюда никуда не уйду. Это Рома пусть проваливает на все четыре стороны, забудет сюда дорогу и оставит меня в покое.
— Ты всерьез настроена на грандиозный скандал, Полина? Сдюжишь?
Он считает меня слабохарактерной и никчемной. Не верит даже, что я и правда подам на развод. Думает, раз зарабатывает больше и обеспечивал все эти годы семью, может помыкать мной и диктовать условия. Уверен, что я без его подачек помру с голода и буду с протянутой рукой на вокзале стоять. Такая злость поднимается, что я сжимаю зубы с такой силой, что раздается скрип.
— Я лишу тебя содержания, твою галерею дотаций и поддержки, и всё, что у тебя останется — этот дом, который ты не сможешь содержать, как только нас разведут. Помни об этом, когда снова начнешь угрожать разводом. Я дважды предлагать тебе сохранить брак не буду. Еще одно слово про развод, и мое терпение иссякнет.
Рома хмыкает, с каким-то садистским удовольствием унижая меня, а я сжимаю ладонь в кулак, до крови впиваясь острыми ногтями в кожу.
— Ты не посмеешь, — предпринимаю я последнюю попытку достучаться до мужа. — Я детям расскажу всё, они меня поддержат.
— Уверена?
Глава 8
Звонить детям мне не приходится. Старшая дочь сама набирает меня.
Я колеблюсь, не зная, стоит ли вываливать на детей новость о предстоящем разводе в такой день или всё же подождать до завтра.
Так и не решив, что делать, поднимаю трубку.
— Мам, вы где? Гости уже волноваться начинают, что вы пропали куда-то, скоро торт должны вынести, — с беспокойством спрашивает Мелания. Ей двадцать восемь, она замужем за подчиненным Романа Кириллом, у них двое детей, и она самая ответственная из всех наших троих детей.
— Извинись перед гостями, Мел. Я не приду, а насчет отца вашего не знаю.
Не могу держать в себе неприятную новость. Никогда не умела строить хорошую мину при плохой игре. Не стоит и начинать.
— Что случилось, мам? Вы что, поругались из-за какой-то ерунды?
Неприятно от легкого пренебрежения в голосе дочери, но я проглатываю его.
— Нет, не поругались. И не из-за ерунды.
— Ты можешь нормально сказать, что происходит, мам? Кто вообще со своего праздника уходит в самый разгар? Мне вот что говорить гостям? Краснеть перед ними?
Мел, как обычно, берет всю ответственность на себя. Переживает, как и Рома, что о нас подумают другие. В отличие от младших Платона и Веры, она больше думает о других, чем о себе. Наверное, в этом есть доля моей вины.
— Я ухожу от вашего отца, Мел, так что эта годовщина… — сглатываю плотный ком.
— Это шутка такая? Ты прикалываешься?
В голосе ее звучит раздражение. Она не любит перемены, воспринимает их болезненно. Для нее важны стабильность и постоянство, и мне жаль, что приходится разрушать ее устоявшийся мир.
— Не шутка, Мел. Наш брак с вашим отцом исчерпал себя, и так больше продолжаться не может. У него будет своя жизнь, у меня своя.
— Что за блажь? Вам по пятьдесят, какой еще развод? Вы о нас подумали или о внуках своих?
— Вы к нашему разводу не имеете никакого отношения, Мел.
Я слышу, как она пыхтит, затем отходит куда-то подальше, музыка чуть утихает в динамике, и снова возвращается слухом ко мне.
— Ваш “развод”, мам, — слегка ядовито говорит дочь, даже цокает осуждающе, — касается всей семьи, а значит, отношение мы к нему имеем самое прямое.
Я не отвечаю, и мы обе молчим.
Слова застревают в горле, мешая мне признаться в истинной причине развода, но старшая дочь всегда допытывается до правды. Упрямства ей не занимать.
— Вы же душа в душу прожили тридцать лет, мам. А сейчас вдруг ни с того ни с сего решили развестись, да еще и в годовщину жемчужной свадьбы? Отец с утра тебе подарил дорогущий набор украшений, всё было хорошо, а к вечеру то что изменилось?
Я не вижу ее, но чувствую, что она вся дрожит. Мне хочется обнять ее, но я не рядом, а даже если бы была такая возможность, зная ее ершистый характер, она бы не позволила. Дернула бы плечом и отстранилась, желая сделать мне больно.
Поведение дочки ранит меня, но я ведь мать, знаю ее сильные и слабые стороны с детства, понимаю, что она это не со зла. Просто не готова к переменам, привыкла, что мы с Ромой — единое
