просто любовница. А любит он тебя.
— Дочь, — на сердце у меня тяжелеет, — ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на похождения твоего отца? Позволила ему иметь любовницу на стороне, а потом ждала его с накрытым столом дома, как ни в чем не бывало?
— Так многие живут, мам. Все мужчины… изменяют… Я думала, отец другой, но… Раз так, то зачем разводиться-то?
Сглатываю горький плотный ком и прикрываю глаза. Считаю до десяти, чтобы успокоиться. Мел — моя родная дочь, но иногда я ее совсем не понимаю. Я ведь воспитывала ее по-другому, а теперь она выкидывает вот такие фортеля.
— Я не буду терпеть измены, Мел. Твой отец… он…
Дыхание перехватывает, когда я вспоминаю отвратительные стоны из кабинета Малявиной. Как они оба пыхтели, будто издеваясь надо мной.
Зажмуриваюсь. До сих пор неприятно и больно. Шутка ли, мы ведь вместе с Ромой прожили тридцать лет. Стали родными, как мне казалось.
Не скажу же я дочери, что своими глазами видела, как отец “любит” и “ценит” меня. Вытирает об меня и мои чувства ноги.
— Он ударил меня. Сегодня в ресторане.
Касаюсь перевязанной головы и едва сдерживаю стон. Виски раскалываются, голова кажется чугунной, но я настолько привыкла терпеть, что даже боль превозмогаю, не позволяя себе проявить слабость хотя бы наедине. Словно я не женщина, а… робот какой-то.
— Не говори только младшим, Мел, я и тебе…
Хотела было добавить, что зря вообще всё это вывалила на нее, как она меня опережает.
— Как же я устала, мам, — с горечью тянет Мел, и по голосу кажется, что она измотана и на грани истерики. — Почему всегда я должна быть между вами и решать ваши проблемы? Почему именно я? Почему Платон с Верой всегда в стороне, вы никогда их не нагружаете морально, как меня? Я ведь старшая, всё выдержу. А они всегда маленькие. Им уже двадцать пять и двадцать, а ты всё жалеешь их, ведь они не должны решать проблемы взрослых. А мне что, можно?!
Она явно кривится, снова хлюпает носом. При этом ударяет меня по-больному. Будто пощечину мне отвешивает.
Это ведь неправда. Я никогда не делала различий между детьми. Да, просила порой в детстве Мел присмотреть за младшими, но никогда не заставляла быть им мамой вместо меня, не нагружала домашними обязанностями сверх меры, всегда старалась, чтобы у нее было счастливое детство. Вот только она вбила себе в голову, что я взваливаю на нее ответственность и слишком непосильную ношу. Что заставляю ее в ущерб самой себе помогать семье.
— Мел…
— Боже, — как-то потерянно выдыхает она, но будто отвлекается на что-то. — Мам, тут… тут папа… он…
Хмурюсь. Не сомневалась, конечно, что Рома вернется на торжество. Как же, он ведь не может упасть в грязь лицом.
— Что там, Мел?
Не знаю, зачем спрашиваю. Моментально, впрочем, жалею об этом.
— Папа… Он… вернулся с другой женщиной.
Глава 10
В эту ночь я засыпаю с трудом. Пью дополнительно еще обезболивающих и забываюсь тревожным сном.
Мне снится, что я появляюсь в ресторане абсолютно голая. Около Романа сидит Ирина, его рука собственнически лежит на ее бедре, а все вокруг поздравляют их, что наконец решились узаконить отношения.
Я же стою в чем мать родила и не могу уйти, сгораю со стыда, когда все замечают меня и начинают тыкать в меня пальцами, хохоча и обсуждая, какие у меня целлюлитные ляжки, обвисший живот с некрасивым рубленым шрамом поперек. Что груди у меня давно не как у девчонки, а похожи больше на уши спаниеля.
Заканчивается всё тем, что меня закидывают непонятно откуда взявшимися тухлыми помидорами и гонят прочь.
— В утиль, старуха, в утиль! — кричат мне вслед, и громче всех слышен голос Ирины, которая наслаждается моим унижением больше остальных.
Просыпаюсь утром я вся в испарине, простынь подо мной насквозь мокрая, так что я не с первого раза поднимаюсь.
Всё тело болит, как и плечо, так что встаю с кряхтением и уханьем, а когда вижу себя в зеркале, морщусь. Вчерашнее разорванное мужем платье помялось, придавая мне еще более измученный вид.
Косметика вся размазалась, ведь я впервые не смыла ее перед сном. Не было никаких сил — ни физических, ни моральных.
Душ слегка освежает, как и чистая домашняя одежда, а вот кофе заставляет чувствовать себя хотя бы человеком.
Договариваюсь о записи в больницу после обеда, а пока прикладываю лед к плечу, чтобы уменьшить боль и легкий отек, а затем закрепляю руку и плечо бандажом, который остался еще со времен, когда у Платона было такое же растяжение. Подростком он у нас был активным и постоянно влипал в мальчишеские неприятности. Сломанные руки-ноги, сотрясения — чего мы только не пережили.
Немного успокоившись после ночных кошмаров, решаюсь заглянуть в телефон. Множество сообщений и пропущенных вызовов от детей, но первым я открываю видео, которое прислал мне рано утром Роман.
Сердце колотится, и я вспоминаю шокированные слова Мелании.
— Папа… Он… вернулся с другой женщиной.
Включаю двухминутный ролик и жадно прилипаю взглядом к экрану. Снимает не кто-то со стороны. Это записи с камер видеонаблюдения.
Роман ведет Ирину прямиком к нашему столу, где всего два свободных стула. Наших. Аккуратно придерживает ее за талию под недоуменными взглядами гостей, галантно усаживает ее на мое место и требует заменить приборы. Затем встает и толкает речь, которую все ждут.
— … Ирина — особо важный гость на нашей с Полиной годовщине свадьбы… уважаемый врач, заведующая терапевтическим отделением в областной больнице…
Я молча слушаю его хвалебные отзывы и обтекаю, чувствуя ненависть к мужу, который проявляет ко мне тотальное неуважение. Хочет этой выходкой унизить перед людьми, но при этом не пересекает тонкую грань, не представляет Малявину любовницей.
— Сегодня я позвал вас, чтобы отпраздновать тридцать лет моего брака, но по правде говоря, сейчас мы все сидим здесь только благодаря Ирине.
Каков же лицемер. Пусть меня и не было на торжестве в этот момент, но всё это представление, как по нотам, разыграно именно для меня.
— Когда-то именно она укрепила наш с Полиной брак. Она появилась в самый нужный момент, как капля масла в заедающий механизм.
Его ладонь касается оголенного плеча Ирины, и я сжимаю челюсти. Какой же это позор. И она тоже хороша. После рабочей смены поперлась незваной гостьей на чужой праздник, где сидят наши с Романом дети. А еще строила из себя любящую мать, которая за сына глотку любому
