постели, с воодушевлением заглядывая тому в глаза.
— В общем дела такие, наш вождь, а по совместительству и мой наставник, Торвальд, величайший ведающий за последние сто зим. Он давно искал способ спуститься в Нижний мир, у него… можно сказать, свои счеты с Эрликом. — Лина вскинула голову и посмотрела на юношу серьезно. — Много-много зим назад, когда Торвальд был еще молодым, у него был друг. Могущественный шаман из лесного народа. Они были как братья, хоть и из разных племен. Однажды этот шаман вступил в поединок с Эрликом, чтобы защитить свой народ и проиграл, Эрлик забрал его душу. Торвальд с тех пор ищет способ вернуть его или хотя бы отомстить. Но…
Девушка не успела договорить. Полог на входе в жилище откинулся, и внутрь шагнул вождь клана. Торвальд был человеком, высеченным из полярного льда и северного ветра. Он был выше Инсина на целую голову, с широченными плечами, которые, казалось, с трудом проходят в дверной проем. Его длинные, абсолютно белые, волосы и такая же борода были заплетены в сложные косы, украшенные резными костями и бивнями нарвала. На лице вождя, загорелом и обветренном докрасна, пролегала сеть глубоких морщин, а из-под густых седых бровей смотрели глаза — как глубинный лед, в котором застыло пламя. От мужчины исходила аура спокойной, несокрушимой мощи и древней мудрости.
Торвальд вошел, и маленькая яранга, казалось, стала еще меньше. Лина тут же подскочила, отходя в сторону, и почтительно склонила голову. Вождь не обратил на нее внимания, его ледяные глаза были прикованы к Инсину. Он медленно подошел и сел на шкуры напротив, не говоря ни слова. Это было молчание хищника, изучающего свою добычу.
— Ты принес в наши земли запах Тьмы, сын степного хана, — наконец произнес Торвальд, его голос был глубоким, как рокот ледника. Лина с удивлением взглянула на того, к кому обратился вождь. «Сын степного хана⁈ Ух, а я так непочтительно с ним себя повела!» Немного поразмыслив, девушка тихо покинула жилище, оставив вождя и гостя племени наедине.
— Я прошу о помощи, великий вождь, — ответил Инсин, выдерживая пронзительный взгляд, и поклонившись головой.
— Помощи просят у друзей. Ты — сын нашего врага, Шу Инсин. Твой отец ведет свой народ на наших соседей, лесных шаманов, с которыми у нас древний пакт о ненападении. Почему мы должны тебе помогать?
— Потому что наш истинный враг — один, — твердо произнес Инсин. — Эрлик. Он одурманил моего отца и похитил предводителей лесного народа, верховного шамана и его дочь. Злой дух на малом не остановится, он уничтожит всех, кто встанет на его пути. Не исключено, что и вы окажетесь под ударом.
Торвальд слушал, и его лицо оставалось непроницаемым.
— Духи сказали мне, что ты — ключ, — произнес он после долгой паузы. — Что в тебе течет кровь того, кто сломал печать. Что ты, Сын Степи из древнего пророчества.
— Верно, — подтвердил Инсин. — И я готов отдать свою кровь. Свою жизнь… Да все, что угодно, чтобы открыть путь и вернуть ее!
Инсин запнулся, нахмурившись. Не стоило ли сначала упомянуть, о ком именно идет речь? Но вождю клана, казалось, объяснений не требовалось. Его глаза смотрели степному воину в самую душу.
— Ты говоришь «ее». Не «предводителей шаманского племени». Не «порядок в мире». А «ее». Значит, готов рискнуть всем ради одной девушки?
Юноша вздохнул, опустив глаза на край мехового одеяла, который нервно теребили его пальцы. Получив от него едва слышное «Да», Торвальд, до этого назидательно склоненный над гостем, слегка откинулся назад. На суровых губах промелькнуло нечто похожее на тень улыбки.
— Хороший ответ. Такая причина стоит того, чтобы бросать вызов самой смерти. Этим ты напоминаешь… меня в молодости. — вождь снова стал серьезным. — Хорошо, Сын Степи, помогу тебе. Я давно ждал шанса вернуть старый долг. Мы проведем ритуал, откроем для тебя врата. Но знай — я лишь провожу тебя до порога. Внутри, в царстве Эрлика, будешь один. Это твой путь и твоя битва.
Торвальд встал, и его огромная фигура снова заполнила все пространство яранги.
— Отдыхай пока, сын Хулан-хана. Набирайся сил, ритуал требует подготовки. Мы выступим к Священному Леднику через три дня.
Вождь вышел, оставив Инсина наедине со своими мыслями. Три дня. Слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые. Три дня! Для Инсина, чья душа рвалась в бой, чье сердце обливалось кровью при мысли о Кейте, томящейся в плену у Эрлика, это прозвучало как целая вечность. Как же это катастрофически много! Юноша подтянул к себе ноги, уронив голову на скрещенные руки. Что может случиться с ней за это время? Что Эрлик может сделать с ней? Инсин вспомнил рассказ Ойгона о Владыке Нижнего мира, его жестокости, любви к психологическим играм. Три дня пыток, искушений, отчаяния… Вдруг с Кейтой что-то случится, прежде чем он успеет даже дойти до врат? Вдруг что-то уже случилось?
Но тут, сквозь ледяную волну паники, он почувствовал едва уловимое, но настойчивое тепло в самой глубине груди. Там, где, казалось, все уже давно выжжено горем. Это было не его собственное чувство, оно было чужим, но знакомым. Как эхо ее присутствия, как слабое сияние далекой звезды. Внутреннее предчувствие, почти осязаемое, говорило ему, что с Кейтой все хорошо, она жива и не сдается. Девушка неизмеримо далеко от него, в другом мире, но та тонкая, невидимая нить, что связала их в Сердце Тэнгри, не оборвалась. Ее не могли разрубить даже границы между мирами. И это знание, это иррациональное чувство дало Инсину силы дышать.
Тогда его мысли переключились на другой фронт — на его племя, его родной дом. Как там отец? Что он предпринял, не видя возвращения младшего сына? Наверное, Бату уже рассказал ему свою, искаженную версию событий на границе. Не началась ли за ним уже охота, как за открытым предателем? Может, хан Хулан уже объявил цену за его голову, пообещав золотые горы тому, кто принесет сердце его ослушавшегося сына? Или… ему уже все равно? Может, отец настолько погрузился во тьму, что его больше не волнуют ни сыновья, ни законы чести? И он не отвлекается ни на что, кроме того, что нашептывает ему на ухо Эрлик. Эта мысль была еще страшнее.
А что же шаманское племя, как они сейчас? У них пропал вождь, а затем предводительница, едва оправившись от болезни, ушла, чтобы не вернуться. Так еще и следом за ней — степной воин, тот самый Сын Степи, который клялся ее вернуть, но тоже исчез. Старейшина Ойгон, добросердечный
