просил сменить его раньше срока. Притворяться слабее оказалось труднее, чем казалось: тело привыкало к работе и не подавало нужных признаков усталости. Приходилось вспоминать, как двигаются утомлённые люди, и копировать их.
В деревне всё равно заговорили. Одни считали, что горячка выжгла из Мишки прежнюю хворь. Другие вспоминали, что до пожара он тоже был силён. Федька уверял, будто воскресший ночью ходит на кладбище и там «подкармливается». Пелагея ответила, что кормит Михаила сама и потому отлично знает: если бы он ел на погосте, в деревне давно не осталось бы покойников.
Шутка прижилась лучше страшного слуха.
В июле Андрей Харитонович вызвал Михаила в контору. Помещение находилось во флигеле усадебного дома и пахло бумагой, воском и сухими яблоками. Писарь сидел за высоким столом. На полках лежали перевязанные тетради, в которых деревня превращалась в строки, суммы и имена.
— Фрол тобой доволен, — сообщил управляющий.
— Он не говорил.
— Потому и доволен. Недоволен он вслух.
Андрей Харитонович предложил оставить Михаила при мастерской до осени. За это Пелагея получала два пуда ржи из господского амбара, сам работник — место в старой клети возле конюшни и право пользоваться огородом погибшего двора. Барщина и прочие повинности сохранялись.
— А мой двор? — спросил Михаил.
— Твой — это как?
— Изба сгорела, но земля под ней…
— Земля Петра Аркадьича. Дворовое место числится за тобой, пока решено не отдать другому.
— Значит, я могу там строиться?
— Коли позволят, лес выделят и мир поможет.
Каждое право пряталось внутри разрешения. Михаил попытался выяснить, кто решает и сколько леса полагается, но управляющий прекратил разговор:
— Ты опять за старое принимаешься. Живи в клети, работай, там видно будет.
Возразить означало потерять и это. Михаил поклонился.
Летом он переселился от Пелагеи. Клеть была тесной, без печи, зато отдельной. В ней помещались лавка, сундук прежнего жильца и полка для посуды. Щели Михаил законопатил мхом, крышу перекрыл вместе с Федькой. Впервые после больничной палаты и воскресения у него появилась дверь, которую можно было закрыть изнутри.
На пепелище он приходил по вечерам.
Из золы доставал уцелевшие гвозди, обжигал и выпрямлял. Целые кирпичи складывал под навесом. Нашёл железную скобу, обгоревший нож и маленький глиняный свисток без хвоста. Свисток отозвался болью в груди. Михаил не знал, принадлежал он Гришутке или Дуне, но вымыть и выбросить не смог.
Пелагея застала его там в августе.
— Снова избу ставить думаешь?
— Пока не дают.
— Дадут, коли человеком будешь.
— А сейчас я кто?
— Сейчас ты вопрос.
Она села на бревно, наблюдая, как он сортирует железо.
— Аксинья бы сказала не жить тут.
— Почему?
— Боялась бы каждого огня.
Михаил посмотрел на обгоревшие венцы.
— Я тоже боюсь.
Это было первое признание, произнесённое вслух. В мастерской он мог работать возле горна, если видел пламя. Неожиданный запах горелой соломы заставлял сердце биться чаще. Ночью Михаил иногда просыпался от крика ребёнка, которого не существовало ни в одной из его жизней.
— Стало быть, не строй, — сказала Пелагея.
— Если от всего страшного уходить, мне места не хватит.
— Место найдётся. Жизни не хватит бегать.
Они просидели до темноты. Старуха рассказала, как Аксинья пришла в Красный Лог из соседнего имения, как боялась первой зимы и как однажды выгнала из избы пьяного десятника, пока Михаил лежал с жаром. Эти истории не возвращали память, но постепенно делали погибших людьми, а не вспышками чужой боли.
Осенью началась жатва.
Михаила вернули в поле, потому что каждая пара рук стала нужнее колёсных мерок. Он помнил серп по музейным картинкам и ожидал мучительной медленности. На деле работа шла общим ритмом: согнуться, захватить стебли, срезать, уложить, связать. Ошибка одного тормозила остальных. Женщины жали рядом с мужчинами, подростки вязали снопы, дети подбирали колосья.
Тело знало движения. Современная спина возмутилась бы через час; новая болела, но не слабела. Михаил мог работать дольше других, спал по пять часов и просыпался готовым продолжать. При этом ел почти двойную долю. Никифор быстро понял обмен и стал ставить его туда, где отставали.
Однажды за оврагом загорелась сухая стерня.
Огонь был невелик, его сразу начали захлёстывать ветками. Михаил услышал треск и перестал двигаться. Перед глазами снова рухнула крыша. Люди кричали, но слова не доходили. Кто-то толкнул его в спину; тело качнулось, не сделав шага.
Первой появилась Дуня — не лицом, которого он не помнил, а маленькими пальцами в бороде. Потом в сознание вошёл другой образ: кислородная маска, от которой невозможно оторваться, хотя кажется, что она душит.
Михаил присел, прижал ладони к земле и заставил себя вдохнуть. Воздух пах гарью, но в нём был кислород. Второй вдох получился легче. На третьем он поднялся, взял мокрую ряднину и пошёл к огню.
Пожар затушили прежде, чем тот добрался до снопов. Никифор ругался, Егор смеялся от облегчения, люди считали потери. Никто не спросил, почему Мишка Погорелый несколько минут стоял неподвижно. Возможно, все и так знали.
Вечером Михаил вернулся на пепелище и развёл маленький костёр в очищенной яме.
Он сидел рядом, пока не прогорела последняя ветка. Симбионт мог чинить лёгкие и кожу, но не прикоснулся к страху. Значит, эту работу придётся делать самому.
К первым заморозкам Михаил накопил мешок ржи, несколько серебряных и медных монет, два полотенца, запас соли и новый топор, купленный у проходившего торговца вскладчину с Федькой. Богатством это не было. Зато каждая вещь принадлежала ему ровно до тех пор, пока управляющий, помещик или государство не решат иначе.
Однажды утром Михаил заметил на воде в ведре своё отражение. Лицо оставалось чужим, но уже не мёртвым. Щёки заполнились, взгляд стал яснее. Под левым глазом исчезло тёмное пятно, которое Пелагея считала родимым. Волосы отросли густыми и почти чёрными.
Он потрогал место, где прежде была отметина.
Тело не просто выздоравливало. Оно редактировало себя, медленно и без спроса.
Снаружи раздался голос Никифора:
— Михайла! В контору ступай. Управляющий твои бумаги поднял.
Михаил вылил воду, надел полушубок и запер дверь клети.
Летом он научился снова быть работником. Теперь предстояло выяснить, кем его считало государство.
Пожар в деревне
Пожар в деревне. Автор: Николай Дмитриев-Оренбургский. Дата создания: 1885.
Глава 3. Ревизская душа
Бумаги лежали на столе тремя стопками.
До усадебной конторы Михаил дошёл по дороге, которую утренний мороз на несколько часов сделал проезжей. Колея шла между голыми липами, затем поднималась к господскому дому; по краям лежал зернистый серый снег, перемешанный с землёй. Под каблуками хрустело,
