зато в низине уже блестели лужи. Над полями тянулись длинные облака, и ветер то приносил запах конюшни, то выдувал его, оставляя сырой холод.
Сама контора занимала нижний этаж деревянного флигеля на каменном подклете. Здесь было тесно, сухо и заметно теплее, чем в крестьянской избе. Маленькие окна давали мало света, поэтому стол придвинули почти к стеклу; за ним виднелись голые ветви сада и раскисавшая дорога. Бумага, чернила и печное тепло создавали отдельный мир, в котором человеческая жизнь умещалась в строку.
В первой находились приходские записи, принесённые отцом Василием; во второй — помещичьи ведомости. Третью составляли листы последней ревизии, переписанные для хозяйственных нужд. Михаил ожидал увидеть хотя бы подобие паспорта и вместо этого обнаружил, что его личность распределена между церковью, государством и владельцем.
— Подойди, — велел Андрей Харитонович.
Писарь Степан освободил край стола. От чернильницы пахло уксусом и железом. Михаил встал так, чтобы не заслонять свет из маленького окна.
— Вот ты, — сказал управляющий, указывая на строку. — Читай.
Проверка была приготовлена заранее.
Знакомые слова Михаил различил не сразу. Почерк Степана состоял из тонких петель, сокращений и росчерков. Буквы соединялись иначе, твёрдые знаки возникали там, где современный глаз их не ждал. Однако цифры оставались цифрами.
В строке значилось: «Михаил Андреев сын», двадцать шесть лет по предыдущему счёту, деревня Красный Лог, двор такой-то. Рядом были записаны Аксинья, Григорий и Евдокия. Возле их имён стояли кресты, сделанные позднее другим пером.
Михаил провёл языком по пересохшей губе. Чернильные кресты были маленькими и аккуратными, отчего становилось ещё тяжелее: чужая рука одним движением закончила три жизни. Степан заметил, что посетитель задержал взгляд, и перестал нетерпеливо постукивать пером. Несколько мгновений в комнате слышалось только потрескивание берёзового полена.
— Не умею, — сказал Михаил.
Андрей Харитонович постучал пальцем по возрасту:
— А это?
— Двадцать шесть.
— Значит, цифры знаешь.
— Самую малость.
— Немного — это до десяти?
— До тысячи.
Степан оторвался от бумаг. Писарь был моложе управляющего, сутул и всегда держал пальцы так, словно между ними находилось перо.
— Складывать умеешь?
— Если несложно.
— Семнадцать да двадцать восемь.
— Сорок пять.
— Двенадцатью семь?
Михаил едва не ответил «восемьдесят четыре» сразу, но выдержал паузу.
— Восемьдесят четыре.
Управляющий смотрел на него без прежней снисходительности.
— Кто учил?
Правдивого ответа не существовало. Школа, институт или даже вечерние таблицы в телефоне звучали одинаково безумно.
— Не помню. Может, отец Василий.
Священник покачал головой:
— Крестил я тебя, исповедовал, а учить счёту не учил. Отец твой сам больше десятка по пальцам считал.
— После горячки люди забывают, а не приобретают, — заметил Андрей Харитонович.
Михаил посмотрел на лист. Возле его имени перо оставило крошечную кляксу. Человек из будущего мог рассказать про повреждение мозга, ложные воспоминания и внезапно открывшиеся навыки, однако ни одно объяснение не выдержало бы следующего вопроса.
— Может, умел раньше и скрывал.
— Зачем?
— Чтобы на писарскую работу не поставили.
Степан хмыкнул. Управляющий впервые улыбнулся по-настоящему.
— Это уже похоже на разум.
Он развернул ведомость и объяснил, зачем вызвал Михаила. После пожара двор формально не исчез: дворовое место оставалось, прежний хозяин был жив, а подати и работы продолжали числиться. Часть повинностей мир разложил между соседями, часть накопилась недоимкой. Пётр Аркадьич мог простить её, мог взыскать позднее или переселить Михаила к другому двору.
— А жена и дети? — спросил Михаил.
— Что жена?
— Их смерти где записаны?
Отец Василий придвинул приходскую книгу. Там числа стояли рядом с именами, причиной значилось «от огненнаго случая». Запись была короткой. Три человеческие жизни занимали меньше места, чем расход овса за неделю.
— Теперь всё верно? — спросил управляющий.
— В бумагах — да.
— Для того бумаги и ведут.
Михаил не стал отвечать. Степан переписал сведения в хозяйственную ведомость, высушил чернила песком и вернул лист в папку. Так семья окончательно разделилась: мёртвые ушли в церковную книгу, живой остался в помещичьей.
— С дворовым местом что будет? — спросил Михаил.
— Опять?
— Вы велели прийти из-за бумаг.
— Вот бумаги и показываю.
— В книге написано, что двор мой?
— Числится, что ты при том дворе. Земля господская.
Разница напоминала аренду без договора и срока, только арендодателю принадлежал ещё и арендатор.
— Я могу просить Петра Аркадьича отпустить меня?
В комнате стало тихо. Отец Василий посмотрел на Михаила с жалостью, Степан — с любопытством. Управляющий медленно сложил руки на груди.
— Просить можешь.
— За выкуп?
— Откуда у тебя выкуп?
— Заработаю.
— Сколько?
Михаил не знал.
— Вот и Пётр Аркадьич не знает, — продолжил Андрей Харитонович. — Ты здоровый работник, мастер тебя хвалит. Через год, может, женишься, двор поставишь, дети пойдут. Отпустить тебя сегодня — значит отдать всё это неизвестно за что.
В старом мире будущий заработок принадлежал самому человеку, пока договор или долг не забирал часть. Здесь будущие дети уже присутствовали в расчёте владельца, хотя Михаил не был уверен даже в способности захотеть женщину.
— Государь разрешил отпускать крестьян с землёй, — сказал он.
Эту новость Михаил услышал от отца Василия несколькими неделями раньше. Указ дошёл до губернии, затем до уездных властей и стал предметом разговоров среди помещиков. Священник пересказывал его осторожно: свободу можно было получить только по добровольному соглашению с владельцем, а условия ещё требовали государственного утверждения.
— Разрешил, — подтвердил управляющий. — Не приказал.
— Пётр Аркадьич будет отпускать?
— Не твоё дело.
— Моё.
Ответ вырвался прежде, чем Михаил успел остановиться.
Андрей Харитонович поднялся. Он был на голову ниже, но пространство конторы принадлежало ему, как и лежавшие на столе имена. Никифор сделал шаг к Михаилу.
— Твоё дело сейчас — идти к Фролу, — произнёс управляющий. — Ещё раз начнёшь толковать про волю перед людьми — отправлю на дальнюю запашку. Не потому, что боюсь твоей премудрости. Потому что после таких разговоров один мечтает, другой работать перестаёт, третий решает, будто указ уже сделал его свободным. Потом мне пороть одного, ловить другого и объяснять третьему то, чего он слушать не желает.
— Пороть обязательно?
— Нет. Можно продать зачинщика туда, где объясняют хуже.
Угроза была спокойной, а потому убедительной.
Михаил опустил глаза.
— Понял.
— Не думаю. Но запомнишь.
На этом разговор должен был закончиться. Степан уже потянулся за другой ведомостью, когда Михаил заметил числа в нижней части листа. Колонки сходились неправильно.
— Здесь ошибка.
Писарь замер:
— Где?
— В ржаном остатке. Было сто восемьдесят шесть, выдали сорок семь, осталось написано сто сорок девять. Должно сто тридцать девять.
Степан проверил. Затем пересчитал ещё раз, ведя пером по строкам.
— Верно.
Андрей Харитонович сел обратно.
— Ты же читать не умеешь.
— Цифры умею.
Управляющий забрал лист, посмотрел сначала на ошибку, потом на Михаила.
