остается пространства, и я едва не утыкаюсь лицом в его широченное плечо. — С золотоискательницей мы вроде уже разобрались. Сейчас и с преступницей разберемся.
— Правда? — поднимаю на него глаза, не в силах перестать всхлипывать.
И едва не давлюсь этим самым всхлипом, когда этот суровый мужчина вдруг поднимает руку на уровень моего лица и… стирает слезу с моей щеки костяшкой пальца:
— Я ведь уже пообещал, что тебя не посадят, — и вот снова эти лучики в уголках его обычно ледяных глаз. Я их вижу даже под тусклым светом уличных фонарей.
Надо же… как ему идет…
Тем временем, пока я пялюсь на отца своего жениха-предателя, Алексей Михайлович бросает взгляд в сторону притаившихся полицейских, и его лицо моментально делается привычно непроницаемым:
— Какие-то вопросы, ребят?
Судя по тому, что отвечают они не сразу — опасаются этого прожженного вояку, читаемого даже когда одет он во все гражданское.
Но затем один из патрульных все же подает голос:
— Да нет… Работу свою выполняем, — как-то заметно боязливо выдает он общую фразу. — Заметили девушку. Ведет себя подозрительно. В кустах. Ночью. Решили проверить…
— Проверили? — перебивает его отец Влада.
Полицейский долгие секунды молча оглядывает Алексея Михалыча, явно пытаясь понять, кто перед ним, что позволяет себе так разговаривать с блюстителем закона.
Очевидно придя к выводу, что с этим человеком лучше не связываться отвечает:
— Так точно. Уже уходим.
— Не так быстро, ребят, — зачем-то тормозит их Алексей Михалыч, все еще не отпуская меня от себя. — Надо ведь сначала найти улики. Либо наркоту, которую явно рассчитывали ей пришить. Либо уж паспорт поможете ей отыскать, раз она сама не справляется.
— А вы, простите… кто? — все же решается старший по званию, очевидно окончательно прибалдев с наглости моего спасителя.
И вот тут я начинаю напрягаться.
Ведь насколько мне известно военные и полиция мало между собой взаимодействуют. И особо не могут влиять друг на друга. Значит возможности Алексея Михайловича на этом и заканчиваются.
Однако он только усмехается:
— Неравнодушный гражданин, — скалится довольно угрожающе. — Раз уж вы вызвались узнать, чем таким занимается девушка. Ночью. В кустах. Так доводите дело до конца. Ведь как говорит мой друг — генерал Абашин: полицейские — слуги народа, они призваны не только наказывать, но и защищать. И кто мы такие, чтобы с ним спорить, не так ли?
Патрульные нервно переглядываются, будто им о чем-то говорит эта фамилия, и… бросаются на клумбу, рыскать по кустам в поисках моего паспорта.
Ого. И это всего из-за какой-то фамилии? Просто на словах? И никакого подтверждения не потребовалось? Вдруг бы он придумал свою дружбу с этим генералом?
Хотя, пожалуй для обычных патрульных проверять генеральских друзей может быть себе дороже. Понимаю…
Алексей Михалыч сжимает мою талию чуть сильнее, отодвигая меня от клумбы, как какую-то безвольную куклу:
— Давай не будем мешать людям служить, — говорит, изучая мое заплаканное лицо. — Думаю они и без нас справятся.
А я даже вздохнуть боюсь в его руках, не то что уж слово сказать.
Тем более когда он вот такой серьезный:
— Я-то уж было подумал, что ты передумала и решила отказаться от нашей сделки. А ты оказывается умудрилась паспорт потерять?
Он как-то по-хозяйски убирает с моего лица выбившиеся пряди волос, будто я его собственность. Хотя, — судя по ковыряющимся в кустах полицейским, — он со всеми себя ведет как хозяин жизни. Куда уж мне.
— Я ведь не нарочно, — защищаюсь нервно. — Хотела наоборот быстрее, поэтому попросила соседку скинуть мне паспорт в окно. Кто же знал, что он будто в воздухе растворится? — поджимаю губы, чтобы снова не расплакаться.
— И чего выть из-за этого? — строго спрашивает отец Влада.
— Я просто… испугалась, что вы уже уехали, — выдавливаю тихо. — С-спасибо.
Несколько секунд он смотрит на меня так, будто не расслышал, хмурится и взгляд мечется по моему лицу от глаз к губам и обратно. А затем он… отпускает мою талию, будто только сейчас вспомнил, что держать меня больше нет необходимости:
— Бестолковая, — фыркает, переводя взгляд на патрульных, будто ему внезапно стало очень интересно наблюдать за ними, и складывает руки за спиной, как под конвоем. — К чему тут благодарности. Я ведь заинтересован в нашей сделке не меньше тебя. Так зачем мне уезжать одному?
— Простите, — мямлю я, решив, что разозлила его.
— Извинений тоже не нужно, — бросает, больше не глядя на меня. — Просто перестань уже выть. Терпеть не могу бабские слезы.
— Прос… — замолкаю на полуслове, вспомнив, что извиняться нельзя, и наспех растираю по лицу слезы, чтобы они быстрее высохли.
Плакать нельзя, благодарить
