Однако одно нарушение немедленно влечёт за собой другое, которое требует новых мошеннических проделок. Конечно, железо это не цианид, СЭС смотрит на превышение по железу сквозь пальцы. Но это при условии, что сброс железных солей нерегулярен и не слишком велик. А что делать, если хлорное железо сливается сотнями килограммов? Но и здесь жулики нашли блестящий выход.
Старый заводской корпус стоит спина к спине к Институту Особо Чистых Биопрепаратов. Оба здания дореволюционной постройки и имеют общий подвал, разделённый кирпичной перегородкой. И вот однажды ночью диверсанты из ГСКТБ разобрали перегородку, врезали трубу в институтскую канализацию, а затем замуровали пробитое отверстие. И все стоки начали уходить в коллектор НИИОЧБ.
Года два спустя я встретился с одним из своих одноклассников, который работал в Биопрепаратах. Я спросил его, не слыхал ли он что-нибудь о сбросах железа в канализацию института. И тут всегда спокойный и флегматичный Коля закричал. Оказывается, проверки являлись в НИИОЧБ чуть не каждый день. Институт ежемесячно штрафовали, директор издавал приказы один грозней другого, все соли железа в лабораториях были изъяты и хранились в сейфах вместе с драгоценными металлами. И всё же ничто не помогало. К концу недели содержание железа в стоках казалось уже приближается к норме, но, хотя все работы в выходные были строжайше запрещены, в понедельник анализ показывал превышение ПДК по железу в десятки тысяч раз. И во всём институте не нашлось любопытного человека, который бы прошёлся по канализационной системе и выяснил, откуда льётся зловредный раствор.
К июню 1983 года следствие по делу ГСКТБ "Счётмаш" было закончено. Юрий Владимирович Андропов к тому времени управлял страной, не приходя в сознание, так что дело это как и многие ему подобные старались спустить на тормозах. Хохлов не был арестован, а ограничившись подпиской о невыезде, жил на даче, где вволю мог укреплять здоровье, занимаясь спортом на свежем воздухе.
В тот день, на который было назначено слушание дела, Хохлов поднялся необычно рано и, видимо, решил заняться спортом. Например, потаскать штангу или поплавать в соседнем озере. Не зная, что выбрать, директор остановился на обоих вариантах вместе. Неожиданно оказалось, что плавать со штангой занятие непростое, директору стало нехорошо с сердцем, и он утонул. Во всяком случае, осиротевшим работникам "Счётмаша" объявили, что у Хохлова случился во время купания сердечный приступ. Шёпотом рассказывали о двух блинах от штанги, которые этот приступ вызвали.
Профессиональные детективщики могут здесь пойти двумя путями. Любитель сопливых мелодрам будет живописать душевные переживания и внутренние монологи лирически-криминального героя, в ту минуту, как он со штангою под мышкой "изменившимся лицом бежит пруду". Автор, склоняющийся к боевику опишет мордоворотов, волокущих к озеру слабо упирающегося директора. Оба выжмут из читателя слезу, сорвут аплодисменты и гонорары. Но я не детективщик, я не знаю, как именно помирал проворовавшийся директор, и знать это мне совершенно не интересно.
Всё, начиная с крупного воровства и кончая мелкими нарушениями, списали на утонувшего, репрессии не коснулись ни верхов, ни рядовых исполнителей. Дело было закрыто в связи с гибелью обвиняемого. Осталось добавить, что я, по рекомендации инспектора рыбнадзора был принят начальником бюро охраны окружающей среды одного из ленинградских заводов, то есть, единственный из участников этой истории пошёл на повышение.
Очень хотелось бы вслед за классиками сказать, что "это уже совсем другая история", однако, увы, жизнь словно школьный ментор, учит нас чередой унылых повторений, о чём и будет рассказано ниже.
Действие второе. DEJA VU
Умный человек Карл Маркс однажды сказал, что история не просто повторяется дважды, но первый раз это происходит как трагедия, а второй -- как фарс.
"Один из ленинградских заводов", куда я был принят большим начальником, некогда носил название "Русский Рено", а ныне он скромно именуется "Завод имени Климова". Во все времена это был моторостроительный завод, в начале прошлого века именно там смастерили броневик, помнящий тепло ленинских пяток. Сейчас на заводе делают вертолётные моторы, и это очень большой секрет, известный, кажется, всем и всякому. Вертолёт это тебе не броневик, с него речуги не толкнёшь, поэтому сегодня бывший "Русский Рено" опасности для общества не представляет. И, конечно же, такого разнузданного воровства, как в гражданском "Счётмаше" на военном заводе быть не могло, так что любители дюдиков могут дальше не читать, фарсы, как известно, пишутся для любителей анекдотов.
Должность моя теперь называлась: "Начальник бюро охраны окружающей среды" и подчинялся я непосредственно главному энергетику. В ведение моё входили не только стоки, но и выбросы в атмосферу. Впрочем, повторю, никакой уголовщины за заводе не было, старенькие очистные работали со скрипом и авариями, но всё-таки без помощи метлы. Устаревшие циклоны местами проржавели до дыр, но как могли улавливали вредную пыль, а когда один из циклонов упал от старости, его даже заменили, на что я, честно говоря, не рассчитывал.
Вообще мой природоохранный пыл к тому времени угас, я был исполнен скептицизма, завод рассматривал только как место, где получают зарплату, а будущее связывал с литературой. Любопытства, впрочем, не потерял и с удовольствием лазал не только по крышам, где стояли подведомственные циклоны, но и в цеха заглядывал, те, в которые меня пускали. А пускали не везде, ибо завод был военный. Удивительное дело, в цех вход по пропускам, а по крыше я брожу, как у себя дома и, если вздумается, могу по составу выбросов составить полное представление о том, что делается под моими ногами.
Были среди циклонов пара штук, привлекавших особое внимание. Пыль, которая скапливалась в них, не выбрасывалась, а тщательно собиралась и сдавалась на переработку, причём учёт вёлся весьма строго. Вот в этот-то цех я и отправился, поглядеть, как вырабатывается столь драгоценная пыль.
Внутрь я попал беспрепятственно и, следуя вдоль вытяжной трубы, скоро оказался возле огромнейшего шлифовального станка. Что-то тонко цикало, посверкивали искорки, ничтожные по сравнению с махиной станка, мощно гудела вентиляция, унося наверх мою дражайшую пыль. Перед станком стоял рабочий, казалось сошедший с плаката "Мой завод -- моя гордость". Хорошее, не пропитое лицо, прямой взгляд, щёточка седых усов. Человек этот работал, серьёзно и без дураков. То он приникал к окуляру двухтубусного микроскопа, то, приостановив движение станка, мерял что-то микрометром, то просто, прищурив глаз, оценивал своё творение, так что сходу вспомнилось лесковское "у нас глаз так пристрелявши". Замерев, я следил за этим священнодействием. Наконец мастер остался доволен. Выключив станок, он снял деталь, не рукой, боже упаси, а бархоткой. Уложил её в гнездо лакированного, фланелью выстланного ящичка, закрепил в магнитных держателях новую деталь, и производственный процесс возобновился. И видно было, что так продолжается уже не один день, поскольку рядом на поддоне стояла высоченная стопка таких же лакированных ящичков.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
