Я поспешила к ним на выручку, забыв, что мне бы лучше не высовываться.
— Что случилось? — мой голос прозвучал слишком резко, я и сама это слышала, но уж больно беззащитными мне показались сбившиеся в стайку старушки.
Обернувшись, мужчина удивил меня добрым выражением светло-голубых внимательных глаз. От него и в самом деле веяло непривычной в наше время сердечностью, которую, как мне показалось, он тщательно скрывал. Окинув меня пристальным взором, удивленно спросил:
— А это что еще за цаца? — и его глаза возбужденно потемнели.
На мне были обрезанные до середины бедра серые джинсы и свободный топик на тонюсеньких лямочках. Лифчика не было, и грудь, ничем не поддерживаемая, свободно колыхалась при ходьбе. Вспомнив об этом, я с трудом удержалась, чтобы не скрестить руки на груди защитным жестом. Напомнив себе, что я в собственном доме и не ожидала, что мне придется принимать гостей, выпрямилась и в свою очередь окинула гостя изучающим взглядом.
Он и самом деле был очень неплох — крепкий, уверенный в себе, с твердыми чертами лица. Чем-то он смахивал на молодого Тихонова в фильме «Дело было в Пенькове».
Одет он был не по-здешнему очень цивильно, в легкий летний костюм из серой рогожки и бледно-голубую рубашку с двумя расстегнутыми сверху пуговицами. Я внезапно пожалела, что не привела себя в порядок и поразилась — нет, это ж надо! С трудом удрав от двух мужиков, я еще одному понравиться хочу! Что это со мной? Не иначе как в самом деле с ума сошла.
Эта неприятная мысль заставила меня нахмуриться, и бабульки, решившие, что мне не понравилось слово «цаца», хором бросились на мою защиту.
— Это не цаца, а Рита. Очень хорошая девочка, между прочим… — это у них прозвучало с таким очевидным намеком, что я насторожилась. Если я хорошая, то, значит, есть и нехорошая? Но кто?
Мужчина сделал вид, что ничего не понял и продолжал с настойчивым вопросом смотреть на меня. Пришлось представиться:
— Я Маргарита. Художница. Живу здесь, пишу картины.
Бабульки тут же кинулись подтверждать мою художническую состоятельность:
— И замечательные картины, между прочим!
Опять в этих словах прозвучал непонятный мне, но вполне доступный гостю подтекст. Нахмурившись, он уточнил:
— Просто Маргарита? А фамилия есть?
Я воспротивилась прозвучавшим в его голосе милицейским ноткам:
— А вам зачем?
Это его удивило. Видимо, до сей поры ему никто возражать не пытался. Немного поколебавшись, признал:
— Да незачем. Я не участковый, чтобы всё про всех знать. — И, повернувшись к старушкам, продолжил прерванную моим появлением речь: — В общем, так: собирайтесь и поедем в дом престарелых. Там за вами хоть присмотр надлежащий будет. А тут с вами в любую минуту черт-те что случиться может.
Старушки возмущенно загалдели, не решаясь, впрочем, серьезно ему возражать. Мне были понятны его мотивы — женщины в этой глухомани и в самом деле были беззащитны. У них даже сотового телефона не было, чтобы сообщить о болезни или любой другой возникшей проблеме.
Мужчина искоса посматривал на меня, что-то прикидывая, и я невежливо у него спросила:
— А вы кто?
От неожиданности он откинул голову и несколько раз недоуменно моргнул. Похоже, здесь его должна была знать каждая собака. Чуть усмехнувшись, протянул мне руку и представился:
— Извините, не подумал, что мы видимся впервые. Андреев Семен Иванович. Здешний управляющий. — И пояснил мотивы своего здесь появления: — В какой-то степени ответственен за всё, что происходит на этой земле.
Я внимательнее посмотрела на него. Так, значит, это тот самый Сенька, который, если бы не был женат, вполне бы мне подошел. Как ни странно, но у меня возникло это же нерациональное ощущение. Какие-то необычные флюиды, шедшие от него и странным образом греющие мое сердце.
Он смотрел на меня сквозь выгоревшие ресницы с непонятным мне, но очень добрым и сочувственным выражением, будто зная обо мне всё, и я почувствовала, что начинаю заливаться краской, как маленькая застенчивая девочка.
Семен так подчеркнул свое полное имя, что мне стало неудобно за свой, весьма сокращенный, вариант. От странного, сжимающего внутренности непонятного предчувствия мне не хотелось протягивать ему в ответ свою ладонь, но его рука упрямо висела в воздухе, ожидая мою, и я нехотя вложила в нее свои вымазанные в краске пальцы, стараясь не замечать пронзительные токи, враз пошедшие по ним к моей женской сердцевине.
Чуть улыбнувшись своей маленькой победе, он мягко пожал мои испачканные пальцы, и, повернув их к свету, удовлетворенно констатировал:
— Вы и в самом деле художница, Рита. Можно мне посмотреть ваши картины?
Мне не хотелось показывать свои полуученические холсты, но делать было нечего, и я, даже не оглядываясь, повернула к дому. Почему-то была совершено уверена, что он идет за мной.
По дороге недовольно спросила:
— А почему вы считаете, что бабушки непременно должны жить в доме для престарелых?
И услышала неожиданное:
— Да ничего я не считаю. Просто душа за них болит. Вот в соседнем районе недавно банда орудовала, таких вот одиноких пенсионерок грабила. Хорошо, что нарвалась на бабушку, у которой в этот день гостила пара внуков-самбистов. Они этих подонков и скрутили. В этой банде, кстати, девица в заводилах была.
Я не поняла, для чего было сказано об этой предводительнице бандитов — намек, что и я из той же серии? Или это скрытое вымогательство — чтобы я немедля сообщила, кто я и откуда? Ну уж нет, Семен Иванович, не дождетесь.
И мягко продолжила:
— Ну, это всё-таки редкость. Да и добраться до этой деревушки можно лишь при особых условиях.
Он хмуро подтвердил:
— Конечно. И это меня тоже тревожит. Случись какой-нибудь экстренный случай, заболей кто из них, и сюда будет не добраться. Если только на вертолете, а у нас в хозяйстве вертолетов нет.
Вспомнив про увезшего меня в свое время Скорпиона, я нервно вздрогнула. В это время мы как раз входили в мой дом, вернее, в дом Ефросиньи, и управляющий, приняв мою нервозность за недовольство, попытался оправдаться:
— Вот и Ефросинью Михайловну вполне можно было спасти, если б мы вовремя узнали о ее болезни. Она крепкая дама была. Хозяйственная. Ей бы еще жить да жить. — В его голосе явственно слышалась досада на собственное бессилие.
Мне захотелось смягчить приписываемую им самим себе вину.
— Возможно. Но это в своем доме она жила бы да жила. А вот как насчет интерната, не знаю. Не думаю, чтобы там ей, да и всем остальным, было бы хорошо. Кто знает, живи она в этом самом доме престарелых, то не умерла б еще раньше от безнадежности и тоски? Тут-то у них и хозяйство, и забота, все свое кругом, родина, одним словом, а там? Мне кажется, вы свою жизнь облегчить хотите, со своей совестью договориться, а вовсе не старушкам помочь.
