– Зачем нужны водоросли? Я ни разу не слышал о том, что они лечат раны, – недоумевал Роберт, но все же подчинился.
– Чтобы вырастить пенициллин, – сказала я.
– Пенициллин? – не понял Роберт.
– Это такое лекарство, – ответила я, не вдаваясь в объяснения. – Только оно может спасти от заражения крови.
Брат Роберт собрался было спросить, что такое заражение крови, но, кажется, передумал, решив не вступать в беседу с сумасшедшими. Дальше мы действовали молча.
Моя затея была действительно сумасшедшей, вырастить плесень, которая вырабатывает пенициллин, в питательной среде, приготовленной из морских водорослей, и попытаться с его помощью вылечить Джейми – вероятность успеха была очень маленькой. Во-первых, таким способом можно получить очень маленькие дозы пенициллина. Во-вторых, у меня нет возможности обработать или очистить раствор. В-третьих, пенициллин, полученный таким образом, нестабилен, он разрушается в желудке, и значит, его нужно попытаться ввести прямо в кровь. Если бы я хорошенько подумала, я не взялась бы за это рискованное и почти безнадежное дело. Но думать мне было некогда. И через некоторое время в укромном месте были выставлены склянки с питательным раствором и посевом плесени. Оставалось ждать.
Я наведалась к Джейми. Он дремал, его заострившееся лицо в свете свечи казалось восковым. Я присела у его постели и долго не отрываясь смотрела на него. В комнате пахло болезнью и смертью. Еще два-три дня – и конец, подумала я отстранение. Это неподвижное тело не было моим любимым мужем. Оно было мне неприятно. Я вспомнила, что в моей прошлой жизни врачи старались не лечить своих родственников, особенно если болезнь была тяжелой. Слишком велика ответственность, слишком страшна ошибка. Сейчас у меня нет выбора, больше никто не сможет вылечить моего мужа. Мне придется взять на себя ответственность за его жизнь, за его тело и душу.
Его болезнь сблизила нас больше, чем хотелось бы. Близость убивает романтику. Уход за лежачим больным не имеет ничего общего с романтическими свиданиями мри свечах. Смогу ли я забыть это? Сможет ли он забыть? После того, что он мне рассказал о Рэндалле, – как мы будем смотреть друг другу в глаза? Сможем ли мы когда-нибудь прикоснуться друг к другу, чтобы между нами не встала тень Рэндалла?
Я осторожно поправила одеяло. Он сморщился и застонал во сне, левой рукой закрываясь от чего-то невидимого.
– Не надо… не сейчас… – расслышала я его шепот. Его снова мучил кошмар. Его снова преследовал Рэндалл. Я положила руку на его горячий влажный лоб.
– Все прошло, – сказал я, наклоняясь к нему. – Спи, мой мальчик.
– Мама? – спросил он, открывая невидящие глаза с расширенными зрачками. – Мамочка?
– Да, мой мальчик, я с тобой. Спи. Тебе больше не будет страшно, тебя никто не обидит. Спи спокойно.
Я обтерла его лиио влажным полотенцем. Он зажмурился, потом лицо его стало спокойным. Он заснул глубоким, спокойным сном. Я тихо-тихо вышла из комнаты, вернулась к себе и от усталости свалилась замертво, едва успев добраться до подушки.
Мне снилось, что я бреду по темным извилистым коридорам какого-то лабиринта. Я должна спасти Джейми. Он спрятан где-то здесь, я должна найти его и вынести наружу. И я несу выкуп для того, чтобы его отпустили, но не знаю, кому его отдать. Какой-то голос говорит мне: за деньги ты выкупишь тело, но не душу. И я спрашиваю: как освободить душу? И тот же голос отвечает: ты должна предать самое дорогое, что у тебя есть. Я пытаюсь возразить: ведь самое дорогое – это он. Как я спасу его, предав? Но никто больше не отвечает мне, и я снова бреду по коридорам, пытаясь разрешить неразрешимую загадку.
Глава четырнадцатая
HAPPY END
Уже через сутки жидкость в двух склянках начала заметно желтеть. Сработало. Плесень росла и выделяла драгоценный пенициллин. Правда, в микроскопических количествах. Я вспомнила, что Александр Флеминг, открывший волшебные свойства пенициллина, испытывал его на пациентах своей клиники, и за время этих испытаний было израсходовано меньшее количество пенициллина, чем содержится в одной-единственной современной таблетке. И тем не менее даже в таких количествах чудодейственное лекарство работало. Флеминг прикладывал ткань, смоченную раствором пенициллина, к ранам – без успеха, и делал инъекции – это помогало. Попробуем и то и другое.
Драгоценного лекарства было совсем немного. Я сделала пенициллиновую перевязку на больную руку, а из тончайшего перышка изготовила что-то вроде капельницы. Видел бы меня кто-нибудь из коллег… Мне и самой было страшно смотреть на это примитивное сооружение, с помошью которого я собиралась ввести прямо в кровь необработанный раствор пенициллина.
Я не переставала раздумывать о моем сне. Что это значит – освободить душу Джейми, предав самое дорогое, что у меня есть? Как можно спасти, предав? Улучив минуту, я рассказала об этом сне брату Бертрану. Его советам можно было доверять.
– Господь часто посылает нам в снах свои знаки, но нужно уметь их толковать. Мне кажется, ваш сон намекает на предательство Иуды.
– Какое отношение это имеет ко мне? – удивилась я. – Ведь Иуда, насколько я знаю, совершил самое страшное предательство и за это проклят навеки. Разве не так?
– Так, но в этом есть и другая сторона. Предав Христа в руки палачей, Иуда открыл ему путь к спасению. Без предательства не было бы распятия и Вознесения. Христос остался бы лишь человеком – но не богочеловеком, прошедшим весь путь страданий. Принято считать, что Иуда ненавидел Христа, потому и предал, но есть источники, которые иначе трактуют отношения Христа и Иуды.
– Понимаю, – я кивнула. – Мне хотят объяснить, что можно предать любимого человека ради того, чтобы открыть ему путь к спасению. Но я все же не понимаю, что я должна сделать. Уехать в Шотландию? Вернуться домой, оставив его здесь?
– Тут я бессилен, мадам Фрэйзер, – развел руками брат Бертран. – Вам придется решить самой.
Мое лечение начинало действовать. Чудо свершилось! Страшные полосы остановили свое продвижение вверх по руке, начали отступать. Только бы хватило пенициллина… На следующий день после начала лечения с лица Джейми исчезла смертная тень, которая легла было на него. Он все еще бредил, никого не узнавал, и я не могла сказать наверняка: он спасен, он будет жить. Организм все еще был очень слаб, и если он сам не захочет жить, никакой пенициллин не поможет.
Я знала, что мучает его. Он дал слово не сопротивляться и не сопротивлялся. Он не мог наброситься на Рэндалла и задушить его одной рукой, перегрызть ему горло. И теперь это бессилие съедает его изнутри. Если бы он боролся до последнего, ему было бы куда легче. Перестать бороться – значит отказаться от жизни. Он не привык быть бессловесной жертвой. Во всем этом была виновата я. Ради моего спасения он решился на это, зная, что завтра все равно умирать. Но он остался жить – и не мог жить с таким грузом на душе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
