территории и 15% – в основной компании. Если Ботсвана смогла, значит, это возможно и для других.
ВСПОМНИМ «ЧЕК-ЛИСТ» РОБЕРТА АЛЛЕНА для успешного развития: поддерживайте рынки, стройте дороги, каналы и порты, создавайте банки, обучайте детей, вводите тарифы на готовую продукцию, готовьте инженеров и поддерживайте их сообщества. Когда все эти условия выполнены, нужен лишь «большой толчок», который создаст ожидание роста. Тихоокеанский регион добавил свои особенности, но главный его успех и отличие от других стран «глобального Юга» были в том, что он смог реализовать очевидные шаги. Как писал прусский военачальник Карл фон Клаузевиц, «на войне все очень просто, но даже простое оказывается сложным. Эти трудности накапливаются и порождают трения, которые не может себе представить ни один человек, не сталкивавшийся с ними»21. То же можно сказать и об экономическом развитии в большинстве стран «глобального Юга».
Политика по своей природе направлена на оказание услуг, перераспределение ресурсов, укрепление влияния и сбор налогов. Это не совпадает с логикой экономического роста. Молодое, только формирующееся государство вряд ли может успешно развивать экономику. Избежать ловушек политического выживания можно несколькими способами. Надо создать государство: либо ограниченное, которое не сможет перераспределять ресурсы в пользу элиты, так как будет тесно связано с глобальной экономикой и ее нормами, законами и договорами; либо функционирующее как развивающееся; либо «неолиберальное», ориентированное на развитие под руководством международного рынка; либо с управлением по типу Тихоокеанского региона. И попытка реализовать последнее очень рискованна. Как говорит экономист Лант Притчетт, «в мире мало вещей хуже, чем развитие, управляемое государством, которое на самом деле против этого развития»22.
К сожалению, именно такими оказались слишком многие азиатские и африканские государства после обретения независимости, как и многие страны Латинской Америки после Второй мировой войны.
Что же делать, если страна не хочет рисковать и повторять путь Тихоокеанского региона? Есть ли альтернатива, если невозможно создать госаппарат, для которого рост был бы главной целью?
Для многих таким вариантом остается «неолиберализм». Не ясно, что это означает на практике, но понятна цель: ограничить влияние (полухищнического) государства, чтобы оно не мешало росту, перераспределяя ресурсы в пользу политически влиятельных лиц. С 1980-х годов все больше надежд возлагалось на этот «неолиберализм». Предполагалось, что мировой рынок сам обеспечит спрос и эффективное управление, а государство лучше держать подальше от экономики.
Это давление оказалось настолько сильным, что даже при наличии технологий бедным странам было сложно догонять богатых. И пока нет причин считать, что оно ослабеет. Оптимисты надеются, что череда неудач стран третьего мира приведет к росту запроса на проведение реформ, достаточно сильного, чтобы преодолеть склонность к стагнации. А если идеи действительно движут историей, то, может, они и правы.
Если нет – у нас серьезные проблемы. Чтобы справиться с глобальным потеплением и другими экологическими проблемами, а также стабилизировать численность населения и решить другие вызовы, нужна успешная индустриализация «глобального Юга», особенно в Африке и исламском мире, где переход к росту пока застопорился. Поэтому неолиберализм в этих регионах стал стратегией пессимистичных оптимистов. Они пессимистично сомневаются, что развивающиеся государства могут быстро обеспечить защищенность, стабильность и независимость, достаточные для экономического роста. Но оптимистично надеются, что в долгосрочной перспективе давление заставит их меняться. Пессимизм – на короткой дистанции, оптимизм – на длинной.
13. Инклюзия
Как мы уже видели, в период примерно с 1800 по 1870 год новые технологии и способы организации общества становились ключом к лучшему будущему, где человечество могло бы вырваться из мальтузианской ловушки бедности. В начале «долгого двадцатого века» казалось, что человечество действительно делает шаг в эту сторону – путь к утопии был открыт. Но с 1914 по 1949 год стало ясно, что эта стезя куда сложнее. Две мировые войны, Великая депрессия и новые конфликты, такие как, например, Китайская революция, унесли миллионы жизней. Вместо того чтобы приносить свободу и процветание, технологии все чаще становились орудиями насилия и угнетения.
Если бы мы оценивали только идеологические проблемы, политические механизмы и вопросы экономического роста и распределения ресурсов после Второй мировой, то у нас бы не было поводов для оптимизма.
Тем не менее после войны мир – точнее, страны «глобального Севера» – не просто начал восстанавливаться, а буквально побежал вперед – к настоящей утопии. Высокие издержки ведения войн и потери из-за Великой депрессии сильнее всего ударили по элите. В США огромный спрос на рабочую силу в военное время привел к росту зарплат, особенно у неквалифицированных работников. Это произошло как по распоряжению Совета по военному труду: из-за того, что производственные задачи требовали быстрых решений, оказалось, что людей можно обучить быстрее, чем считалось. После войны сильные профсоюзы сделали рискованным для руководителей требовать чрезмерных привилегий. Экономика росла, безработица снижалась, доходы распределялись относительно равномерно – по крайней мере, для белых мужчин в США и других странах «глобального Севера». Для них это действительно было что-то близкое к материальному раю.
Но только для них. А как обстояли дела у остальных? В целом жизнь большинства людей в большинстве стран действительно стала лучше по сравнению с прошлым. Как писал нигерийский писатель Чинуа Ачебе, ставя себя на место своих колонизированных предков игбо, «белый человек принес безумную религию, но он также построил магазин, и впервые пальмовое масло и кокосы стали ценными товарами, а в Умофию потекли деньги»1. Это, конечно, далеко не утопия. Но все же, несмотря на огромный разрыв между жителями «глобального Севера» и всеми остальными, общее направление изменений было позитивным – положение тех, кто находился вне «клуба избранных», медленно, но улучшалось.
Артур Льюис родился в 1915 году на острове Сент-Люсия, британской колонии. Он оказался одаренным учеником, окончил школу в четырнадцать лет и мечтал стать инженером. Но позже признал, что это была бессмысленная фантазия, «ведь ни государственные учреждения, ни «белые» компании не хотели брать на работу чернокожего инженера»2. Он решил заняться бизнесом и выиграл стипендию, которая позволила ему стать первым студентом африканского происхождения в Лондонской школе экономики в 1933 году. Впоследствии Льюис стал профессором Манчестерского университета и одним из ведущих мировых специалистов по вопросам развития. Он был убежден: «недоразвитость» стран «глобального Юга» – не просто отсутствие изменений, а следствие повсеместного давления, навязанного рыночной экономикой3.
На протяжении почти всей истории человечества социальная власть принадлежала только мужчинам – и только определенным: из правильного племени, касты, рода, с имуществом или с образованием. Казалось, так будет всегда, если только не появятся фантастические технологии, как мечтал Аристотель. Он писал: ни слуги, ни рабы не будут нужны, когда
