ресурсов, чтобы лоббировать свои интересы. Поэтому для правящих элит удобнее ограничивать приток новых участников на рынок, тем самым поддерживая уже существующие предприятия, – это не требует серьезных политических затрат. А когда иностранная валюта переоценена и находится в дефиците, конкуренцию с зарубежными компаниями легко задушить в зародыше, сделав услугу влиятельным местным предпринимателям.
Разрыв между «глобальным Севером» и «глобальным Югом» стал слишком сложным, чтобы на вопросы «Почему?» и «Что?» можно было ответить однозначно: тесны врата и узок путь[95], ведущий к процветанию «глобального Юга». Зато на вопрос «Кто?» ответ проще: «глобальный Север» обладал ресурсами и влиянием, чтобы помочь «глобальному Югу», но не сделал этого.
Успешное экономическое развитие возможно при сильной, но ограниченной власти. Сильной – в том смысле, что она обеспечивает исполнение законов, работает как единый механизм, строит инфраструктуру. И ограниченной – в том смысле, что не вмешивается в дела отдельных компаний, а политическое господство не превращается в главный путь к богатству и статусу.
Виньетки рассказывают лишь часть очень немногих историй.
ОДНИМ ИЗ САМЫХ душераздирающих случаев в истории «глобального Юга» в двадцатом веке стала Аргентина. По большому счету у нее нет особых оснований быть частью блока развивающихся стран. В 1913 году Буэнос-Айрес входил в двадцатку мировых лидеров по числу телефонов на душу населения. В 1929 году Аргентина была в пятерке крупнейших экономик мира с наибольшей долей автовладельцев. Большинство ее стран-«сверстников» пострадали от Второй мировой войны. А аргентинская политика в 1930-х годах, хоть и была нестабильной и не всегда демократичной, была не хуже, чем в почти любом другом месте, и лучше, чем в большинстве других мест. Путь был узок.
Но в ответ на социальные и экономические потрясения аргентинские лидеры взяли курс на стимулирование внутреннего спроса и перераспределение ресурсов. При этом они стали недоверчиво относиться к внешней торговле и иностранному капиталу, а также вмешиваться в экономику, чтобы контролировать распределение товаров12. Последовали периоды роста, которые, впрочем, закончились хаосом и глубокой депрессией. Политика сделалась «отвратительной»: людей не просто арестовывали и сажали, они буквально «исчезали». Причем под «исчезали» я имею в виду, что некоторых убивали, сбрасывая с вертолетов[96]; 13.
Такова была среда, в которой харизматические лидеры могли получить массовую политическую поддержку. Один из них – Хуан Перон – пришел к власти в стране после Второй мировой войны. Его политика пользовалась широкой популярностью: правительство повысило налоги, создало советы по сбыту сельскохозяйственной продукции, поддерживало профсоюзы и регулировало международную торговлю. Перон стремился обеспечить быстрый рост и полную занятость за счет госрасходов. Он хотел изменить условия торговли, отобрав привилегии у экспортеров, сельскохозяйственных олигархов, иностранцев и предпринимателей и перераспределив ресурсы в пользу городских рабочих – своих самых ярых сторонников. В конце концов, Аргентина была богата: она могла себе это позволить.
Программа Перона обеспечила почти полдесятилетия быстрого роста. Но затем экспорт резко сократился, так как упал спрос. Снижение цен на экспортные сельхозтовары привело к сокращению предложения. Производство упало из-за низких цен, предложенных государством. При этом внутреннее потребление выросло. Из-за этого сельскохозяйственный сектор столкнулся с нехваткой удобрений и техники. К первой половине 1950-х годов аргентинский экспорт упал до 60% от и без того низкого уровня времен Великой депрессии и до 40% – от уровня 1920-х годов. И когда позднее в 1950-х годах мировая торговля восстановилась, из-за резких реформ Перона Аргентина оказалась вне игры, потеряв связи на международном рынке.
Возникший дефицит иностранной валюты поставил Перона перед тяжелым выбором. С одной стороны, он мог попытаться сбалансировать внешние платежи с помощью девальвации, чтобы в долгосрочной перспективе восстановить равновесие между импортом и экспортом (в краткосрочной перспективе он мог это сделать путем иностранных заимствований). Но эффективная девальвация повлекла бы за собой повышение реальных цен на импортные товары, а значит, и снижение уровня жизни городских рабочих. А идея иностранных займов шла вразрез с сильной националистической позицией Перона. С другой стороны, он мог бы вызывать снижение экономического роста, повысив уровень безработицы и снизив потребление, и расширить стимулы для производства экспортной продукции, ослабив ручное управление ценами на сельхозтовары. Но это потребовало бы отменить его программу по распределению ресурсов, а она была его главной целью.
Оставался путь правительственного контроля за импортом. Перон и его советники считали, что стремление к росту и изоляция от мировой экономики будут полезны для Аргентины. Но это было не так. Это не было полезно даже для самого Перона, которого свергла армия (впрочем, он сохранил популярность и даже вернулся на пост президента за несколько лет до своей смерти в 1974 году). И его идеи остались живы: последующие режимы не смогли полностью отказаться от этой политики, поскольку политические силы, мобилизованные этим человеком, еще требовалось усмирить. В Аргентине после Второй мировой войны центральное правительство выделяло иностранную валюту, чтобы поддерживать, во-первых, работу существующих заводов и, во-вторых, высокий уровень внутреннего потребления. Третьим и последним приоритетом стали инвестиции и расширение мощностей.
В итоге можно сказать, что после Второй мировой экономика Аргентины работала крайне неэффективно. Государство вручную распределяло ресурсы, вместо того чтобы использовать рыночные механизмы. Ни частный, ни государственный сектор не использовали свои сравнительные преимущества. В результате в начале 1950-х годов цены на капитальные товары сильно выросли, а инвестиции были минимальны – каждый процентный пункт сэкономленного продукта привел к инвестициям менее чем на половину процентного пункта. А без масштабных инвестиций аргентинская экономика стала отставать от стран Западной Европы. По мере этого росло народное недовольство, а власти метались между политиками-популистами и некомпетентными генералами-убийцами.
Но, может быть, этот медленный рост Аргентины не исключение, а естественный процесс? Может быть, Европе следует задуматься, что она обязана своим успехом Америке и плану Маршалла? И будь Соединенные Штаты более националистическими и не будь так заинтересованы в ведении холодной войны, реструктуризации Западной Европы в целом и постоянной поддержке, подобной плану Маршалла, Европа могла бы пойти тем же путем, что и Аргентина?14
И наоборот, страны «глобального Юга» могли бы с полным основанием спросить: а как же мы? Если бы «глобальный Север» и здесь предпринял масштабные усилия, как в случае с Европой, возможно, и на периферии мировой экономики начались бы те же позитивные процессы?
ЯРКИМ ПРИМЕРОМ ТРУДНОСТЕЙ РОСТА стал Реза-шах Пехлеви и иранская революция15. С 1950-х по 1970-е годы страна считалась союзником Запада: Реза-шах был настроен антикоммунистически и антироссийски, стремился к модернизации Ирана, а также прислушивался к мнению западных экспертов, особенно в части земельной и инфраструктурной реформ. И хотя он тратил часть нефтяных доходов
