на предметы роскоши и армию, еще больше он направлял обратно в экономику страны.
Да, это была, прямо скажем, тирания. Да, со свирепой и устрашающей тайной полицией. Однако не столько противодействие силовым структурам подтолкнуло людей к революции и свержению шаха. Религиозная идеология также сыграла свою роль, но не такую большую, как многие думают: большинство иранцев были весьма удивлены религиозным поворотом событий. Главные причины лежали в неравенстве, порожденном нефтяной и земельной реформами: они были связаны с тем, кому богатство досталось, а кому – нет, и с тем, какие барьеры для устойчивого развития создали эти преобразования.
В 1973 году мировые цены на нефть выросли в три раза, и Реза-шах надеялся за одно поколение превратить Иран в индустриальную страну. Начать он решил с земельной реформы: землю перераспределили, чтобы превратить арендаторов и издольщиков[97] в независимых фермеров, а бывшим землевладельцам выплатили компенсации из нефтяных доходов. Но из-за быстрого роста населения и нежелания обидеть богатых землевладельцев раздаваемые участки были невелики. В то же время бум экспорта нефти и рост цен на нее значительно повысили курс национальной валюты, что сделало выгодным импорт продовольствия. Таким образом, новоиспеченные фермеры с крохотными наделами были вынуждены продавать урожай все дешевле.
Они должны были стать опорой режима – благодарными за полученную землю. Вместо этого едва сводили концы с концами или перебирались в города. Хотя доходы части иранцев стремительно росли до 1979 года, многих это не касалось. Карл Поланьи не удивился бы тому, что именно последние, оказавшиеся обделенными, были злее тех, кто выиграл от перемен, принесенных «белой революцией» Реза-шаха. Немногие были готовы бороться за сохранение этого режима или за самого шаха.
Кроме того, благодаря развитию транспорта и связи иранцы смогли узнать, как живут другие страны. Так они столкнулись с богатыми и высокомерными русскими, британцами и американцами. Иранцы привыкли считать себя центром исламской цивилизации – по их мнению, ведущей среди всех других. Теперь же им напоминали, что это уже не так. Как им было понять, что происходит?
Ответом Реза-шаха Пехлеви стала попытка превратить иранцев в европейцев, то есть пойти по пути развития авторитарного государства, наподобие Германии перед Первой мировой войной. Но это не оставляло места для ислама в повседневной жизни. Да и получившееся государство оказалось очень коррумпированным. Реформы шаха быстро начали давать сбои. Эмансипация женщин вызывала недовольство у влиятельных традиционалистов. И хотя шах искренне стремился превратить Иран в грамотную, образованную, технологически развитую страну, повышение уровня образования дало неожиданный эффект: появилось много студентов и интеллектуалов, увлеченных революционными идеями.
Аятолла Рухолла Хомейни, сосланный за критику земельной реформы, которую считал противоречащей исламу, призвал духовенство и народ свергнуть деспота и поднять Исламскую революцию. Так начался сорокадневный период протестов: полиция расстреливала на демонстрациях молодых религиозных активистов, в память о погибших проходила очередная демонстрация, и круг замыкался.
В январе 1979 года Пехлеви бежал из страны.
После этого в экономике Ирана наступил застой. Сначала огромные ресурсы отняла катастрофическая десятилетняя война с Ираком – не начатая, но продолженная новым религиозным режимом, который верил в свою правоту и божественную поддержку. Потом новые власти были мало заинтересованы в экономическом развитии – их больше волновал рай небесный, а не земная утопия. По слухам, аятолла Хомейни говорил, что иранский народ совершил Исламскую революцию не чтобы снизить цены на арбузы, отвергая просьбы советников заняться экономикой.
КАК БУДТО ЭТОГО БЫЛО МАЛО, добавлялись еще и идеологические проблемы: революционеры стремились создать утопию в относительно короткие сроки путем полной трансформации общества. Привлекательность подобных преобразований побудила и другие новые деколонизированные государства в 1950–1960-х годах последовать советам левых интеллектуалов с «глобального Севера», что в итоге привело к длительным трудностям.
Это было вполне понятно: левые, к их огромной чести, выступали против колониализма, в отличие от центристов и правых, многие из которых до Второй мировой войны и даже сегодня остаются империалистами. Это сильно повлияло на политику развития стран «глобального Юга» после Второй мировой войны. Маркс мечтал об утопии, в которой будут свобода слова, демократические правительства, всеобщие политические права, большой выбор профессий и мест жительства, а также изобилие. На практике же в социалистических режимах, возникших после большевистской революции, всего этого было мало. Но левые интеллектуалы «на глобальном Севере» постоянно закрывали на это глаза. А правителям стран «глобального Юга» демонстрировали, что отсутствие свобод – это даже хорошо. Без свободы слова, мол, проще мобилизовать население на достижение национальной цели развития.
Основные западные ценности – свобода слова, режим с всеобщими политическими правами, свобода выбора работы и места жительства, а также изобилие – всегда обещались когда-нибудь в будущем. Но это «когда-нибудь» легко откладывалось в силу чрезвычайных обстоятельств. Сначала необходимо было избавиться от наследия колониализма. В первую очередь нужна была стабильность, а для этого – авторитарное руководство. Переходный период затягивался, чрезвычайные ситуации не прекращались.
А пока не появится образованный социалистический электорат, его заменит централизованная партия. Многие в недавно деколонизированных странах ошибочно полагали, что критика авторитаризма – это и критика деколонизации, и защита позднего колониального порядка. Создание нации требует единства, а в новых государствах оно было хрупким. Оппозиционные политики и газеты могли его легко разрушить. Тогда пропаганда частных экономических свобод исчезала: общества мобилизовывались под единый план быстрой индустриализации. Нельзя приготовить омлет, не разбив пары яиц. И с течением времени привычка «бить яйца» становилась только сильнее. Но омлет так и не получался.
Особенно ярко, мощно и разрушительно эта динамика проявилась в социалистических режимах Азии, прежде всего в маоистском Китае.
Коммунистическая партия Китая (КПК) Мао Цзэдуна неожиданно победила в Гражданской войне в 1949 году. План был прост: прийти в деревни, уничтожить землевладельцев, раздать землю крестьянам. А когда те стали бы богаче, чем они могли мечтать, то поддержали бы КПК. Обещание избавления от страшной нищеты и тирании землевладельцев сработало, и в первые годы существования Китайская Народная Республика действительно добилась успехов.
Однако уже к середине 1950-х годов все пошло на спад. Мао с соратниками прислушивались к советам советских товарищей и взяли на вооружение пример советской коллективизации. Когда Сталин жестоко подавил любое инакомыслие, Мао поступил так же. Но, когда Сталин сделал приоритетом индустриализацию, наняв технических консультантов и скопировав западную промышленность, Мао пошел иным путем. Он решил, что главное – революционный дух. Так родился «Большой скачок». То, что, по мнению технических «экспертов», было невозможно сделать из-за материальных ограничений, коммунисты планировали добиваться силой убеждения. Китай должен был развиваться без иностранной помощи, своими силами, деревня за деревней16.
Разумеется, этот план обернулся катастрофой. Приказ строить
