более-менее «туземную литературу», которая не была бы «чисто религиозной или написанной с сильным религиозным мотивом». Абубакар Тафава Балева решил написать о рабстве.
В повести Shaihu Umar («Старший Умар») ученики спрашивают главного героя, как он стал учителем. Далее тот рассказывает о рабстве и его последствиях: похищениях, усыновлениях рабовладельцами, судьбах женщин и детей. В конце главный герой встречается с матерью: она видит, что он преуспел в жизни, а затем быстро умирает. Складывается впечатление, что «люди действительно готовы совершать ужасные поступки ради денег» и что «мир – это война всех против всех Томаса Гоббса, но если вы хорошо читаете Коран, то, возможно, вы будете процветать»9.
Позже Балева стал активным политиком: основал Северный народный конгресс, занял пост министра строительства, а с 1957 года – премьер-министра. Он возглавил независимую Нигерию с 1960 года и был переизбран в 1964 году. В январе 1966 году его убили военные во время переворота, возглавляемого молодыми офицерами – Чуквумой Кадуной Нзеогву и его командой.
Переворот спровоцировал череду насилия: командующий армией Джонсон Агийи-Иронси подавил мятеж, но сам был убит в июле того же года. В 1967 году народ игбо провозгласил независимую республику Биафра. Война длилась три года и унесла жизни около четырех миллионов человек (при населении около пятидесяти пяти миллионов), большинство из которых погибли от голода. Потомки мятежников свергали и своих лидеров – правительство менялось одно за другим. Так, Якуба Говон был свергнут Мурталой Мухаммедом в июле 1975 года. Затем на Мурталу было совершено покушение в феврале 1976 года. Возвращение к гражданскому правлению в 1979 году закончилось уже в 1983 году, когда в Нигерии произошел очередной военный переворот.
БЫЛ ЛИ ГЛОБАЛЬНЫЙ ЮГ богаче в 1990-х годах, чем в 1911 году? Конечно. Стал ли мир теснее – за счет торговли, технологий и коммуникаций? Да. А вырос ли уровень неравенства? Увы. Разрыв между Севером и Югом только увеличился.
Кто в этом виноват?
Есть некоторые соображения. Низкая норма накопления и высокая стоимость капитальных вложений означают, что отдача от сбережений в странах «глобального Юга» невелика. Поскольку в бедных странах труд – дешевый, а техника – дорогая. Если еще и государство мешает ввозу иностранного оборудования, то цены на большинство промышленных товаров остаются высокими. Незавершенный демографический переход к низкой рождаемости (поскольку страх перед бедностью заставляет заводить больше детей в надежде, что кто-то из них присмотрит в старости) означает высокие темпы роста населения. Что, в свою очередь, создает давление на систему, и инвестиции уходят на базовое оснащение растущей рабочей силы, а не на развитие технологий, которые могли бы сделать рабочую силу более эффективной. В результате видим недостаток образования и отсутствие предпринимательства.
Вредоносные процессы возникали повсеместно и делали это легко. Благоприятные же, наоборот, были редки, и их было трудно привести в движение. Экономист Майкл Кремер назвал это «теорией О-кольца»[94]: чем сложнее и современнее производство, тем большее значение имеет каждая мелочь. Если что-то идет не так – ресурсы начинают простаивать.
Но что же запустило негативные процессы, которые сначала создали, а затем увеличили разрыв между «глобальным Севером» и «глобальным Югом»?
Короткий и слишком простой ответ: неэффективные и коррумпированные правительства. Экономисты называют такие режимы «добывающими», а не «развивающими». Мы говорим о клептократии: правлении не одного правителя (монархия), не самопровозглашенной элиты (аристократия), не народа (демократия), не богачей (плутократия), а воров.
Такая система не новая проблема. Пожалуй, главный недостаток сельского хозяйства заключается в том, что оно сделало людей уязвимыми – нужно оставаться на месте, чтобы собрать урожай, а это значит, его легко отнять и вы не можете просто сбежать от вооруженных бандитов. Со временем грабители превратились в организованные иерархические структуры, и так появились «короли». Обвиняя правительства стран «глобального Юга», мы игнорируем тот факт, что многие государства исторически проводили политику, мало способствующую устойчивому росту производительности труда.
В конце концов, в приоритете у властей – не рост экономики, а контроль за столицей и предотвращение продовольственных бунтов. Режимы правят мирно отчасти потому, что контролируют видимые центры суверенитета: главные административные здания и средства связи, с помощью которых правители обращаются к народу. Если городские беспорядки затронут президентский дворец, министерства или телеканалы, то действующая власть окажется под угрозой. И наоборот, хлеб, зрелища и хорошо снабженная, послушная полиция сдерживают недовольства. А значит – нужно кормить и обеспечивать армию оружием, платить чиновникам и подавлять любую потенциальную оппозицию.
Для неуверенных в себе правителей власть почти всегда становится самоцелью. Они считают себя идеальными кандидатами на занимаемый пост, а все соперники кажутся в лучшем случае некомпетентными, лживыми и коррумпированными, в худшем – аморальными и опасными. Поэтому власть нужно удержать любой ценой. Только потом можно говорить о развитии, но времени и сил на это часто уже не остается. Средний срок жизни правительства слишком короток, чтобы ожидать от него концентрации на долгосрочном экономическом развитии.
Как писал Никколо Макиавелли в работе «Государь» в начале шестнадцатого века, положение особенно нестабильно в момент смены власти: новые правители должны заручиться поддержкой, но сторонники вряд ли останутся таковыми, если это не будет выгодно для них10. Поэтому первоочередная задача при строительстве государства – взять под контроль ресурсы и перенаправить их в пользу самых влиятельных союзников. Такое перераспределение подчиняется логике удержания власти, а не логике быстрого экономического роста.
Когда мы говорим об огромном разрыве между «глобальным Севером» и «глобальным Югом», полезно задать не только вопрос «Кто виноват?», но и более прагматичный – «Что нужно сделать, чтобы начался рост?». По и эгоистичным, и бескорыстным причинам многие лидеры были бы не против проводить разумную политику, если бы верили, что это возможно. А такая вера требует стабильности и защищенности. Экономический рост может стать источником и того и другого.
Но почему предприниматели, которым выгодна политика развития, не свергнут режим, выступающий против этого самого развития? Политолог Роберт Бейтс задал этот вопрос фермеру из Ганы, выращивающему какао. Бейтс хотел понять, почему фермеры не протестуют против того, что государство платит им за какао меньше, чем зарабатывает на продаже на мировом рынке. В ответ фермер показал документы: лицензии на транспорт, разрешения на импорт запчастей, права собственности, налоговые льготы и т. п. «Если бы я попытался выступить против политики правительства, – сказал он, – то меня бы объявили врагом народа, и я бы потерял все это»11.
Это не всегда следствие «чрезмерного регулирования». Для развития экономики особенно важны отрасли с будущим потенциалом – они приносят наибольшую социальную пользу. Но, поскольку у новых игроков нет ни бизнеса, ни клиентов, у них нет и
