имела сильное правительство, заинтересованную в развитии по западному образцу элиту, умеренные темпы роста населения, глубокое уважение к торговле и промышленности, а также культ массового образования. Но Япония, похоже, оказалась единственной восточноазиатской страной, где присутствовали все эти условия. Реставрация Мэйдзи не имела аналогов в регионе, который «глобальный Север» считал культурно, бюрократически и иерархически закостеневшим.
В 1945 году Восточную Азию, за исключением Японии, воспринимали как безнадежно бедную и с самыми серьезными проблемами развития – так же, как сегодня смотрят на Африку. Поэтому экономическое чудо стран Тихоокеанского региона во второй половине «долгого двадцатого века» стало неожиданностью. Многие правительства пытались использовать модель «государства развития»[98], но чаще всего терпели неудачу.
Почему Восточная Азия оказалась другой? Иные «государства развития» – Латинская Америка и социалистический блок – стремились к независимости и самодостаточности, отгородившись от рынков. Восточноазиатские экономики, наоборот, ориентировались на экспорт – у них и не было другого выбора, хотя бы из-за нехватки собственных ресурсов.
Их цель заключалась не в создании новой экономической модели, а в том, чтобы просто догнать развитые страны. «Глобальный Север» верил, что знает рецепт успеха эффективной, растущей и инновационной экономики, но способы изобретать новое и способы догонять – не одни и те же.
Английский король не собирал совет баронов, инженеров и банкиров с предложением устроить промышленную революцию. А вот Япония именно так и поступила в эпоху реставрации Мэйдзи. Этот путь оказался успешным и стал примером для Южной Кореи и Тайваня, которые под управлением авторитарных лидеров (Пак Чон Хи и Чан Кайши) пошли по тому же пути. Позже уже их опыт вдохновил Малайзию, Таиланд и других. Вывод очевиден: что бы не представляла из себя «модель развития Тихоокеанского региона», для наверстывания возможностей она работает.
Что входит в эту модель? Для начала – экспорт, но управляемый. Заниженный курс валюты позволяет продавать за рубеж товары, даже если они пока не дотягивают до мирового уровня. Компании, которые успешно экспортируют, получают поддержку. Те же японские фирмы, которые защищались от импорта внутри страны, на внешнем рынке были вынуждены становиться конкурентоспособными. Этому помогал дешевый и рассчитанный на долгосрочные инвестиции капитал. К 1980-м годам стало ясно: протекционизм принес невероятные результаты. Сталь (Kawasaki, Nippon), автомобили и шины (Toyota, Nissan, Honda, Bridgestone), строительная техника (Komatsu), электроника (Toshiba, Matsushita (Panasonic), Nikon, Fujitsu, Sharp, Sony, Canon) – все это становилось мировым эталоном.
В Латинской Америке ситуация была другой. При завышенном курсе национальных валют элиты тратили деньги на импорт предметов роскоши, а не на развитие страны. Вместо последнего вводились высокие тарифы и нетарифные барьеры для ограничения импорта промежуточных товаров и оборудования, что дорого обходилось экономике и тормозило рост.
Но вернемся к Японии. Высокая норма сбережений из года в год обеспечивалась благодаря равномерному распределению доходов после земельной реформы и с помощью сети почтово-сберегательных банков, через которые люди могли открывать депозиты, брать кредиты и управлять своими деньгами. Это делало сбережения массовыми, доступными и безопасными. А система ценообразования была устроена так, чтобы современные технологии стоили дешевле, а предметы роскоши – дороже.
Такой подход означал введение высоких скрытых налогов на труд, особенно на квалифицированный, и ограничение прибыли вкладчиков в пользу промышленных компаний. Но он также обеспечивал положительное сальдо торгового баланса за счет дешевого экспорта. Надежда была на то, что полученные знания и опыт участия в глобальном производстве окупят эти издержки.
Урок, который дают нам страны Тихоокеанского региона: если экспорт приносит достаточно валюты, чтобы отечественные предприятия могли покупать нужные оборудования и технологии с «глобального Севера», и если эти ресурсы попадают в руки эффективных фирм, страна получает шанс на развитие.
Поэтому важно, чтобы поддержку получали компании, которые успешно продают свою продукцию за рубеж и проходят проверку рыночной эффективностью – даже если эта проверка происходит не внутри свободного рынка, а за счет спроса со стороны среднего класса потребителей на «глобальном Севере».
В конечном счете восточноазиатская модель роста во многом опиралась на такие страны, как США, которые могли позволить себе большой импорт и торговый дефицит, потому сами обладали другой моделью открытой экономики. Но США не смогли бы закупать экспорт всех стран сразу – эта модель работает только в ограниченном числе случаев.
Тем не менее она сработала, и не один раз. Рассмотрим Южную Корею. Сегодня там находится один из двух самых передовых в мире заводов по производству микропроцессоров – Samsung. В 1950-х никто не ожидал, что Южная Корея станет одной из самых быстрорастущих экономик мира. В то время страна была разрушена ожесточенной войной, Сеул четырежды переходил из рук в руки. Уровень сбережений был низким, экспорт – мизерным. Более половины импорта оплачивалось за счет американской помощи или американских же расходов на содержание своих военных баз в стране.
Правительство Сынмана Ри[99] (1948–1960) пыталось контролировать внешнюю торговлю. Валюта была переоценена (чтобы получать больше денег от США), а импорт ограничивался высокими тарифами и квотами. Результатом стали медленный и неустойчивый рост и постоянная зависимость от Соединенных Штатов. Все изменилось в 1961 году с приходом к власти Пак Чон Хи. Он был жестким лидером (хотя по меркам двадцатого века – не самым жестоким), но удивительно эффективным. Страна быстро перешла от импортозамещающей к экспортоориентированной промышленной политике. Экспорт вырос с 3 до 40% ВВП, а доходы на душу населения росли в среднем более чем на 7% в год три десятилетия подряд.
Даже в местах, где рост казался невозможным, он происходил. Пример – Ботсвана. В 1960 году доход на душу населения там был около 900 долларов США, а в 2010 – уже 14 тысяч. Это был лучший результат в Африке к югу от Сахары, несмотря на отсутствие выхода к морю, тяжелую эпидемию ВИЧ/СПИДа и слабую экономику сосоедей20. Для сравнения: в Замбии доход на душу населения вырос за то же время с 2,8 тысячи до 3,5 тысячи долларов США – с трехкратного преимущества перед Ботсваной до показателя в четыре раза меньше.
В Ботсване этому способствовали независимые и честные суды, отсутствие тарифов на импорт оборудования (для привлечения технологий), банки, стимулирующие сбережения, и государственные вложения в инфраструктуру. Свою роль сыграл и исторический фактор: правители народа тсвана в конце девятнадцатого века сумели договориться с британцами о мягком управлении, что упростило создание государства после обретения независимости. Важным оказался и факт, что большинство населения (80%) – тсвана, как и лидер борьбы за независимость и первый президент страны Серетсе Кхама. Кроме того, Ботсвана добилась 50% доли в горнодобывающем подразделении корпорации De Beers на своей
