слишком смахивают на предательство; в противном случае эти двое просто обязаны были поставить его в известность, разве не так? В конце концов, он всё ещё Карающий Меч Братства, и может поступить с отступниками так, как сочтет нужным. Мальчишка-журналист, скорее всего, уже мёртв; что касается Сильвио, достаточно короткого распоряжения… Имеющий Зуб войдёт в его каюту — а пятью минутами позже командор Мак Дули узнает, что один из гостей повесился, или принял яд, или застрелился… Что может быть проще! Хм… Нет, с этим всё-таки спешить не стоит. Убийство старшего в иерархии Братства, совершенное без высочайшего на то одобрения, может иметь весьма плачевные последствия… Он просто сделает то, что должен, и представит патрону подробнейший доклад, не забыв обрисовать поступки компаньонов в определённом свете — а там пускай высшее масонство решает судьбу Фальконе, как сочтет нужным…
Легри вскочил с кровати, наспех привел в порядок одежду и направился прямиком к командору. Мак Дули молча выслушал француза, пожал плечами — и отдал приказ. Ему не было дела до свар внутри этой маленькой странной компании; будучи человеком военным, он предпочитал ясные и чёткие указания — а поскольку полномочия Легри были подтверждены эфирной телеграммой Адмиралтейства, то… Спустя пятнадцать минут борт «Немезис» покинула бомбардировочная группа. Переделанные аэропланы сопровождало ещё четыре машины: войдя в заданный квадрат, они развернулись широкой цепью, так, чтобы оставаться в пределах видимости соседей. Направление и примерная скорость цели были известны; если только они не догадаются изменить курс или уйти под воду…
Они не догадались. Броненосец шел в надводном положении, на всех парах, словно бросая вызов стае воздушных охотников. Штурманы бомбардировщиков ввернули запалы в гнёзда бомб, пилоты набрали высоту, чтобы спикировать на жертву сверху, из облаков, сведя к минимуму возможный риск. Три «Стимфлая», три захода, три шанса поразить цель — достаточно будет одного попадания, чтобы разворотить стальную спину левиафана, вскрыть его, словно жестянку с сардинами, изрешетить магистрали, наполнив нутро какофонией искорёженного металла, дыма, агонизирующей плоти и всепоглощающего адского пламени.
***
Капитан Стерлинг оторвался от окуляра подзорной трубы.
— Ваш ход, мистер Озорник, — хрипло бросил он.
Аэропланы теперь уже можно было различить невооруженным глазом — черные точки на фоне облаков. Если верить словам этого Мюррея (а не верить ему причин не было, старый разбойник умел быть убедительным), три птички несут в своём брюхе начиненные взрывчаткой яйца… По меньшей мере три; может быть, они успели переделать ещё несколько… Озорник сдвинул на лоб повязку и, не глядя, протянул руку назад. Лексикон был у боцмана, тот помедлил мгновение, прежде чем передать его. Озорник ощущал страх О'Рейли почти физически: для суеверного ирландца происходящее было дьявольским мороком… Стерлинг реагировал проще: старому негодяю по большому счету было плевать, кто и что служит его замыслам — но и он ощущал некое беспокойство. Что ж, тому, кто решил прокатиться верхом на драконе, не стоит рассчитывать на душевное равновесие… Книга послушно отозвалась на его прикосновение, обретая свой истинный облик: неуловимые метаморфозы прекратились, ладонь оттянул увесистый переплёт цвета побывавшей в огне стали. Он открыл первую страницу, прекрасно помня, как это было в прошлый раз — и всё равно оказался неподготовленным: маленькая букашка по имени Лев Осокин вдруг потеряла всякое значение, а он обрел свои подлинные размеры… Его истинное «я» стремительно расширилось, зрение моментально охватило всё вокруг: водные просторы до горизонта, глубины до самого дна… Нет, величины и порядки, структуру, представляющую собой частный случай макроструктуры… Материальный мир сбросил лживую личину, став конгломератом безличных сил и объектов. Пучки векторов разбегались во всех направлениях, надо лишь найти максимально простое и изящное решение…
Небеса полыхали изумрудным огнём. Три… Нет, уже четыре Знака разворачивали среди облаков лучи и плоскости немыслимой головоломки. Океан гудел, подобно исполинскому бронзовому гонгу; вибрации проходили сквозь корпус судна, заставляя тело мучительно сжиматься и вызывая ломоту в зубах, словно от глотка ледяной родниковой воды. Волны вдруг разорвали мириады всплесков: ошалелые рыбы выскакивали из воды целыми косяками, несколько судорожно трепыхающихся серебристых тушек рухнули прямо к ногам Ласки — а она всё не могла оторвать взгляд от своего компаньона… Нет, не Осокин стоял сейчас на палубе броненосца, повелевая ветрам и хлябям; тёмный силуэт был всего лишь ширмой, занавеской, скрывающей маховики и зубчатые колёса вселенского механизма… «И вот с этим… Вот с этим я жила рядом? Спала?! Зачала от него ребёнка?!» — поднявшаяся в душе волна страха и омерзения напугала Ласку едва ли не больше творившегося вокруг.
Басовитый бронзовый гул, казалось, теперь звучал отовсюду; «стим бойз» валились на палубу, теряли человекоподобие, становясь косматыми клубками пара, бледные молнии сердец лихорадочно пульсировали — а в небе тем временем творилось немыслимое. Мир исказился, словно в треснувшем зеркале. Три аэроплана, один за другим, сорвались в пике. Летевший сзади настиг своего собрата в этом раздвоенном пространстве, бешено крутящийся воздушный винт зацепил короб хвостового оперения, размалывая его в мелкую щепу — и сам разлетелся на куски; груда обломков рухнула в Атлантику. Третья машина попыталась развернуться, но отчего-то косо пошла вниз, ускоряясь всё больше и больше, коснулась крылом воды — и закувыркалась, разламываясь, оставляя за собой череду всплесков, словно пущенный «блинчиком» камень-голыш. Оставшиеся «Стимфлаи» спешно набирали высоту. Озорник что-то сделал; сияющие в небесах Знаки изменили свои очертания. Ближайший крылатый силуэт вдруг странно задрожал, завибрировал и начал распадаться на части: вниз полетели клочья обшивки, куски каркаса, раскоряченная фигурка пилота — океан безразлично принимал любую жертву… И всё вдруг закончилось. Знаки в течение нескольких кратких мгновений менялись, приобретая всё более простые очертания — пока не исчезли вовсе; угасло изумрудное, пронизывающее всё и вся зарево, пропал жуткий, идущий со дна стон, оставив после себя лёгкий звон в ушах. «Стим бойз» вяло шевелились, постепенно обретая антропоморфный облик. Осокин обернулся, и все невольно сделали шаг назад: от этой устало ссутулившейся фигуры веяло чем-то нечеловеческим… Впрочем, уже в следующее мгновение жуткое чувство схлынуло. Капитан Стерлинг прочистил глотку.
— Гм, а как же остальные?! Смотрите, они улепётывают!
— У меня тоже есть свои пределы, сэр… — отозвался Озорник и тихо, словно про себя, добавил: — Пока есть…
— Ну, чего встали?! — рявкнул на матросов пришедший в себя боцман. — За работу, парни!
Но приступить к делу сразу команда не могла. Люди были ошеломлены; на Озорника поглядывали с суеверным ужасом — а призракам, похоже, досталось куда крепче. Движения их сделались вялыми и неуверенными, словно у пьяных, некоторые даже не могли подняться на ноги. Понукания
