Однако, если бы я сказал вам, что потерял всё, и это было источником моего недомогания, того презрения, с которым я относился к собственной жизни, это было бы представлением меня в роли, чья пассивность противоречит моей виновности, и это было бы ложью. На самом деле, разрушение добродетельного человека, которым я себя считал, было полностью моим собственным делом. Так что, когда моё тело ослабевало, а периоды бесчувствия становились всё чаще и продолжительнее, я не придавал этому значения. С уходом Конвея я никого не видел. Когда я перестал есть, мне почти не нужно было выходить из дома. Я отпустил свою лошадь в лес и смотрел, как она исчезает. Я перестал мыться, но это, казалось, мало что меняло. Я носил рубашки, пока они не свисали с меня, как тряпки. Что-то нарастало внутри меня, но я не знал, что это, и пытался игнорировать. Иногда приходили письма от банкира моего отца в городе, убеждая меня в срочности продажи дома и церкви, если таков был мой план. Я не отвечал на них. Учитывая темп моего упадка, это не казалось очень важным. Я продолжал так некоторое время. По оценкам, я бы сказал, несколько месяцев.
А затем, однажды утром, в дом пришёл посетитель.
Я спал, я полагаю, но стук разбудил меня. Звонивший был настойчив, стучал громко. Я не знал, что нужно колебаться, я ещё не научился отстраняться от мира и прятаться от других. Если был стук в дверь, нужно было открывать. Я был одет не должным образом. Мои подтяжки свисали с ног, рубашка была не заправлена и не застёгнута на манжетах и воротнике. Мои волосы были в беспорядке. Я беспокоился об этом, когда подходил к двери. Я скажу им, что нездоров, решил я. В конце концов, это было правдой.
Моим гостем был мистер Браун. Я, кажется, отшатнулся, как от опасного животного, когда увидел его стоящим на пороге. Он был одет для холода, и его руки были глубоко в карманах пальто. — Тиллинхэст? — сказал он, оглядывая меня с ног до головы. Его выражение было нечитаемым.
Я, кажется, кивнул в знак признания.
— Я хочу поговорить с вами, сэр, — сказал он, и его предупредительность и вежливость сильно встревожили меня. Мои плечи были сгорблены, я ожидал насилия. Но когда Браун вошёл в дверь и в дом, он выглядел скорее сбитым с толку, чем злым. Я провёл его в кабинет отца и, грубо играя роль авторитетного священника, сел за стол и пригласил Брауна сесть на стул с прямой спинкой напротив. Он так и сделал.
— Я понимаю, вы присутствовали при том скверном деле на кладбище, — сказал он. — С тех пор я в замешательстве.
Я заверил его, что то же самое верно и для меня, но мне было трудно сосредоточиться на словах Брауна.
— Видите ли, есть кое-что, чего я не могу понять.
Его голос доносился как бы издалека. Возможно, этот разговор был на самом деле длиннее, чем я могу здесь записать. Меня отвлекала моя болезнь, которая ухудшалась, даже когда я сидел перед ним. В моих конечностях был гул, как будто мою кровь заменили крошечными стеклянными шариками, которые гремели друг о друга, циркулируя. Моё сердце болело, желудок был сжат. Хуже всего был позвоночник, который, казалось, пытался отрастить ноги и выползти из моей спины, как сороконожка. Мне стоило огромных усилий просто оставаться в вертикальном положении в кресле перед Брауном. Я едва был самим собой. Я был заперт в себе, и моё тело было странной системой, механической и неисправной, которая извивалась вокруг меня, тюрьма, которая сжимала и меня, и себя, искажаясь, растягиваясь. Браун почти не существовал; Браун был всем, о чём я мог думать. Другое присутствие, другое «я», тёмное, голодное, которому было всё равно на то, что было важно для меня, которое не уважало ничего, что я считал священным, взяло верх. Я был во власти. Я, должно быть, ужасно выглядел для мистера Брауна. Неопрятный, потеющий, дрожащий, моя спина всё сильнее сгибалась, чем дольше мы говорили.
Из кармана Браун достал лист бумаги. Когда он развернул его, я узнал письмо, которое я написал Лине, и внутри него депозитный вексель, который я взял из сейфа отца.
— Это от вас, не так ли? — спросил он. — Это вы — Статли Тиллинхэст. Так сказал доктор Конвей. Он сказал, что это вы. — Он протянул его.
Я не хотел прикасаться к нему. Это отталкивало меня, и я хотел, чтобы Браун убрал его, подальше от моих глаз. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что он ждёт ответа. Я подтвердил, что я автор записки.
— Она датирована, — сказал он. — Вы поставили дату. Прошлой зимой. — Он положил записку на стол между нами и указал указательным пальцем. — Проблема, видите ли, проблема, — сказал он, хотя я уже видел проблему, в моей голове кружилась проблема, проблема, перемежающаяся яркими вспышками обнажённой кожи Лины, которые я не мог подавить и которые, как я боялся, он мог различить в моём выражении, моих словах, моей манере сидеть, моём дыхании. Моё сердце колотилось, у меня текли слюнки, когда я вспоминал её. Он должен видеть это, думал я, он должен видеть мою похотливость, мой животный грех. — Проблема, — продолжил Браун, — в том, что к тому времени она была мертва от чахотки уже почти год. Мертва и похоронена.
На это я не мог сказать ничего. Я не мог смотреть на Брауна. Отчасти
