дном изо всех сил ударила Райана Янга по глазу. Удар по нему был самым приятным моментом в её жизни до того момента. Желание ударить его, казалось ей, нарастало столько, сколько она себя помнила, намного дольше того времени, что она его знала.
Он отшатнулся от удара и ударился головой о стену позади себя, отступая от неё. Он прижал руки к лицу, а когда убрал их, у него шла кровь из носа, и он кричал на неё. Он кричал, отступая от неё по лестнице. Он много ругался, она помнила. Он говорил, что вызовет полицию, что она напала на него, что он подаст в суд. Сара собрала свои сумки и вошла внутрь.
Наверху, в квартире, она с ледяным спокойствием подумала, что он будет прав, подав в суд, что у неё будут большие проблемы за такой удар, и что, следовательно, будет лучше, если она уедет прямо сейчас. Она уже думала об этом. Зачем ждать? Сара открыла ноутбук и забронировала билет в один конец на следующее утро. Она начала собираться немедленно.
Сара прилетела в Бостон, как и Лина, затем села на поезд до Провиденса, затем на такси до Уксфорда и заселилась в гостиницу «Уилкокс». Она быстро нашла могилу Лины Браун, а затем нашла номер телефона церкви Тиллинхэста.
И Эллиот Чемберс нашёл её. После этого всё было не так ясно. Она уходила, когда встретила его. Она была сыта по горло маленьким городком, странной агрессией хозяйки гостиницы миссис Уилкокс, очевидной практической шуткой, которую Лина играла с ней всю жизнь. Истории. Она просто уедет куда-нибудь ещё. Может быть, домой, может быть, нет. У неё всё ещё было много наличных.
В баре в Провиденсе, куда Сара зашла, чтобы укрыться от дождя и перекусить, Эллиот Чемберс втиснулся в её кабинку, где она сидела одна, и купил ей выпивку. Она раньше почти не пила; она не могла этого выносить. От этого её тошнило. Это также возвращало то самое гудящее чувство, то, которое заставило её лизнуть окно автобуса, то, которое заставило её ударить журналиста. Глядя на Эллиота Чемберса, оба инстинкта казались одинаковыми. Её рука сжимала стакан, и ей хотелось разбить его о край стола и воткнуть ему в лицо. Ей хотелось схватить его за волосы на затылке и ударить головой о столешницу. Ей нужно было выйти на улицу. Ей нужен был воздух, её тошнило, и она не хотела делать это на виниловой обивке кабинок в баре, и ей нужно было уйти от него, чтобы не ударить его. По крайней мере, не там, где все могли видеть. Эллиот Чемберс пошёл за ней и держал её волосы — что было мило с его стороны — а затем не отпускал. Она боролась с ним, и когда поняла, что он пытается сделать, она полюбила его, всего на секунду, потому что это было похоже на приглашение, он почти заставлял её сделать это. Сделать то, что она хотела сделать всё это время.
Это было чудесно, это было лучше, чем она когда-либо могла себе представить. Сара почувствовала себя свободной, как будто она вырвалась из тюрьмы себя, из тюрьмы мира. Не было запертых дверей, она была везде одновременно, она могла дышать и наполнять лёгкие, всё тело, весь мир, звенящий от экстаза её бытия. Она чувствовала, как расширяется, пока не становится всем, и больше ничего не существует.
Она не знала, как добралась обратно в гостиницу и в свою комнату. А после этого она почти ничего не помнила. Рвота, боль в спине, которую сначала она приняла за месячные, но которая усилилась, пока ей не показалось, что позвоночник пытается открыться телескопически, разорвать её спину. Движения и огни, но не звуки. Боль и тошнота.
А затем маленькая комната в доме Тиллинхэста с камином и одеялом, пахнущим плесенью и пылью, и трубка в руке. Она знала, что должна уйти, и сначала она боялась его, но когда она вернулась к себе, появилось что-то, знакомое, любопытство.
Затем подвал, мужчина, уже остывающий. Она сделала это снова, или, по крайней мере, так казалось. Тело отталкивало её, кровь была на ней, траншея в полу внизу была как открытый рот. А затем появился Тиллинхэст, и она так испугалась, потому что это было то, что он делал, не так ли? Он помещал людей в подвал. Много. Но что она сделала? Что сделала Сара? Поэтому она должна была выбраться. Она убежала от него, и вот она здесь.
Когда она лежала в подлеске, небо темнело, воздух остывал. Она слышала движение животных в лесу. Иногда что-то приближалось к ней. Она слышала, как они ступают по опавшим листьям, обнюхивают её. Но ничто не касалось её. Ей не становилось неудобно или холодно, она не чувствовала необходимости вставать или даже менять положение. Солнце вставало утром, и роса смачивала её лицо. Воздух в лесу пах мятно и приятно. Она слышала, как белки бегают и роняют жёлуди на землю. Птицы сидели на деревьях и перекликались криками, похожими на вопли. Она обнаружила, что ей почти не нужно моргать. Когда ветер дул с востока, она слышала слабый шум машин. Когда он дул с запада, она слышала только звуки леса. Ночью она слышала другой звук, низкий гул, мелодичный по-своему, но тревожный. Это была своего рода музыка. Сара знала, что она не предназначена для её ушей. Днём, на третий день, когда она наконец села, Сара обнаружила, что на её майке, под рёбрами с левой стороны, начал расти зеленоватый мох.
Она узнала его. Поэтому она не убежала от него. Она узнала его, потому что он был похож на Лину.
Затем она убежала, потому что впервые подумала, что, возможно, узнала себя. Такой, какая она есть, а не такой, какой должна быть.
И Тиллинхэст тоже был не таким, каким должен быть.
