в ресторане отеля в ближайших планах Домбровской значилась публичная лекция в Нью-Йоркском университете. Ева вышла на Лексингтон-авеню, где ее ждал минивэн с вооруженной охраной. Роскошь и безопасность остались за бронированной дверью отеля, первый этаж которого был похож на забаррикадированную крепость. Энергия насилия улиц Манхэттена была подобна упруго сжатой пружине, способной в любой момент обрушить свою кинетическую энергию на избыточно свободное движущееся инородное тело.
На улицах Нью-Йорка уже многие годы господствовали этнические банды, агрессивные мигранты, наркодилеры, крысы зловонных помоек и сомнительного содержания стрит-арт. Молодая красивая белая женщина, выходящая из Waldorf Astoria, сразу становилась потенциальной жертвой насилия. И хотя стандарты BLM сильно потускнели за полтора десятилетия американской истории, белая жертва в городском суде Нью-Йорка по-прежнему имела удачный шанс оказаться обвиненной в провоцировании преступника вызывающим цветом своей кожи.
Домбровская славилась своим гипнотическим воздействием на аудиторию. Женский шарм, интеллект, полилингвальность, поэтический талант и эрудиция неизменно завораживали зрителей. Ева умела очаровывать людей – и мужчин, и женщин. До щенячьего восторга, до влюбленности, до сердечной ломоты. Но американские студенты этого не знали и пали очередной жертвой гипнотического сеанса.
После полуторачасовой лекции на прекрасном английском языке, получаса ответов и устроенных студентами оваций Ева стремительно вышла из аудитории. На часах было 13:28. Она зашла в уборную, включила не использовавшийся дотоле старый кнопочный телефон, вставила в него сим-карту, выждала две минуты и написала сообщение, являвшееся паролем: «Привет. Я в Нью-Йорке. Давно не виделись». Через тридцать секунд на экране высветилось: «Добро. Почему бы и нет». Это был ответ. И знака вопроса в конце второго предложения не было. Значит, по крайней мере, это был правильный адресат.
Далее, во избежание провокаций со стороны недружественных русских или китайских спецслужб и нейросетей, следовало установить более предметный контакт, дистанционно выяснив, не является ли абонент с той стороны подсадной уткой.
– Где встретимся?
– Little Ukraine в Ист-Виллидж, Нижний Манхэттен. Це все, що свiт залишив нам вiд колишньо незалежноcтi[121].
– Я вас умоляю, не делайте мне драму, я не из театра. Где встретимся?
– Узнаю дерзкую. Бар «Львiв». Завтра. Полдень. Спросить Нестора.
Дерзкая… Похоже на Нестора. Но уверенности по-прежнему нет. Ева отключила телефон, невозмутимо вынула сим-карту и съемную материнскую плату с памятью, затем ловким движением положила их в изящный кармашек для пластиковых карт, а в действительности утилизатор чипов. Вымыла и высушила руки, посмотрелась в зеркало, улыбнулась, убрала со лба упавший локон, громко выдохнула, вышла из уборной и тут же уткнулась в дюжину пар влюбленных глаз. Студенты и студентки жаждали продолжить общение, теперь уже кулуарно…
Через час Ева вернулась в отель, пообедала, приняла душ. Почитала… Все это время она думала о переписке. Нестор ли? Нигде ли не спалилась? Риск был. На кону ее жизнь, если что-то пойдет не так. Со всех сторон были опасные люди, которые не церемонятся. Впрочем, она тоже не собиралась церемониться.
Вечером Еву ожидала презентация ее книги в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Представление нового поэтического издания и автограф-сессия были запланированы в библиотечной ротонде МакГро. Пространство ротонды украшали эклектичные фрески, иллюстрирующие историю письменности. Все здесь смешалось, как в сознании среднестатистического американца. Вот иудеохристианская традиция – Моисей со Скрижалями Завета, средневековый скрипторий, газетная типография. И тут же традиция эллинистическая – на верхнем плафоне художником Эдвардом Лэнингом изображен Прометей, несущий огонь просвещения людям.
Презентация неожиданно для организаторов вызвала хороший общественный и профессиональный резонанс. Пришли старомодно одетые и старорежимно ведущие себя поэтические эстеты из числа потомков первой волны русской эмиграции. Набежали некоторые из поуехавших в 2022 году отечественных литераторов, некогда обласканных премиями, а позже наделенных статусом иноагентов. Ныне же прозябали они в новых русскоязычных гетто Нью-Йорка и Вашингтона. Проявили интерес несколько американских писателей-лауреатов Пулитцеровской премии, литературные колумнисты трех ведущих печатных изданий, культур-блогеры с десятимиллионной аудиторией, русский художник, график и писатель Павел Пепперштейн (сын основателя московского концептуализма), русско-голливудская звезда Марк Эйдельман и другие селебрити, как оказалось, высоко ценившие стихи и переводы Евы Домбровской. Организаторы были в восторге – такая явка сулила хорошую прессу и отчеты донорам. А вот украиноязычные писатели на презентацию не пришли. Еву они не любили: во-первых, жидовка; во-вторых, не хулит Рашку; а в-третьих, украинский язык знает лучше любого украинского писателя. И последнее являлось главным раздражающим фактором. Однако Еву это не беспокоило. Ева читала стихи, иронизировала, отвечала на вопросы, а сама думала о Несторе. Возможно, он где-то здесь. В этой аудитории. Наблюдает…
После ошеломительного успеха мероприятия, хотя книга была наспех издана и вышла почти без рекламы, Натан Соркин, один из руководителей Ассоциации, едва дождавшись конца автограф-сессии, вывел Еву из окружения назойливых поклонников, с видом заговорщика затянул за рекламный стенд и, схватив за руку, жарко прошептал:
– Евочка, ви покорили меня в самое сердце! Ви можете составить мое счастье, моя взаимность у вас уже есть. Ви сделали восторг такому количеству влиятельных и состоятельных аборигенов, которые просят теперь ваш телефончик, шо я готов стать вашим концертным директором и агентом за скромные сорок пять процентов. И даже не уговаривайте, я больше не возьму!
– Натанчик, я живу в Лондоне, в Америке бываю редко. Зачем мне здесь концертный директор и агент?
– Поверьте, иногда нужно, чтобы было, а не чтобы для. И даже не возражайте! – торопливо нашептывал Натан, вцепившись в локоть Евы. – Ви увидите, как я устрою вам американскую мечту. Тиражи, гонорары, глянцевые журналы, лучшие икслогеры, рейтинги продаж, вечерние приемы. Евочка, ви себе даже не мечтаете, как здесь будет хорошо! Если ви таки подпишете творческий союз, – забалтывал Еву Натан Соркин, пытаясь всучить ей свой агентский контракт и ручку для подписания, – то даже не заметите, как у вас появится роскошная резиденция в Waldorf Astoria от Жана-Луи Деньо[122]. А это вам не чердак в пригороде Лондона. Это – серьезная фатера.
– Соркин, – одесским говором отвечала Ева, – по всему видно, вы марвихер[123] кошерный, но почему мой нахес[124] должен быть вашим цимесом? Спрашивается вопрос, почему именно вы?
– Евочка, ви – фемина со вкусом! Ви же не пройдете мимо клондайка?! – с напором гидранта продолжал грубо льстить Натан Соркин. – Но я вижу, кто-то уже сделал интригу! Бирман? Лейкин? Если к вам будет подходить Фима Фриндлянд из издательства «Либерти» и делать свои голубые глазки за ваш с ним контракт или за мои завышенные проценты, то плюйте сразу в его наглую морду! Такого шлемазла и поца не знала Одесса. От него один геволт и гурништ…[125]
Ева смеялась, а Соркин тряс бумагами, убеждая, что
