джунгли был стол с подсвечниками. На нем тускло чернел
телефон – настоящий античный аппарат связи с механическим диском на корпусе. Все как и положено в замке.
К комнате примыкала спальня. Там сверкала позолотой огромная кровать под балдахином.
– Сейчас принесут ваше оборудование, – сказала Клара. – Отдыхайте и готовьтесь к выступлению. Если будут какие-то пожелания, я на связи.
Она вышла, и я повалился спать.
Когда я проснулся, Герда уже проверила технику. Все работало. Нам принесли обед – рыба, вареная картошка, фасоль, много зелени. Очень простая и здоровая пища, если не считать замысловатых соусов. Мы съели совсем чуть-чуть (наедаться перед выступлением нельзя, да и ужин наверняка будет) и еще раз прошлись по программе.
Прошла пара часов, и нас снова посетила Клара.
– Концерт уже начался, – сказала она. – Сейчас выступает GRSS, а потом ваш выход. Идемте.
GRSS был известный шведский вбойщик. Его главной темой считался зеленый гуманизм и безжалостное истребление его неверных врагов. В Москве его ценили несмотря на неизбежные для современной Европы цитаты из хадисов, вокруг которых он строил свои стримы.
Герда надела рабочие перчатки, я еще раз проверил наш линк, и мы пошли за Кларой.
В коридоре мы столкнулись с распаренным после вбойки GRSS. Классный сценический наряд, отметил я – черное трико в флюоресцентных рыбьих скелетах и древняя военная каска, из которой вместо стальной пики торчал дубовый росток с трогательными листочками. В этой каске была какая-то двусмысленность… Не знаю, впрочем, что он подумал при виде моего самурайского шлема. Его муза понравилась мне значительно меньше – в боевой бурке она выглядела токсично женственной.
Раскланявшись с коллегами, мы с Гердой прошли одну кулису, потом другую и оказались на сцене.
Я думал, что народу будет больше.
Перед нами был даже не зал, а большая круглая комната с несколькими рядами кресел. Зрителями была заполнена примерно треть.
В центре комнаты сидел барон Ротшильд в своей трехглазой маске. Я узнал его сразу – он выглядел точно как в сердобольском ролике. Барона окружали девушки и юноши в полупрозрачных одеяниях нимф, русалок и русалов. Их прически казались изощренными, макияж безупречным – но было понятно, что это обслуживающий персонал, стандартные полусветские персонажи типа «да, но дорого». Таких хватает и в Москве на любом сердобольском фуршете.
Гости барона выглядели иначе. Мужчины были в смокингах и бабочках, дамы в вечерних платьях. Народу для полноценной вбойки вообще-то не хватало: интенсивность вруба зависит от возникающего между имплантами резонанса. Но в маленькой аудитории эффект бывает тоньше – есть даже особые камерные вбойщики.
В общем, работать было можно.
Я застрирмил свою «Катастрофу». Получалось средне – меня не оставляло чувство, что барону известны куда более мрачные тайны мироздания, чем мне, и я со своими детскими догадками и страшилками смешон. Но нам похлопали.
Зато «Летитбизм» прошел на ура. С самого начала стрима я ощутил необычный подъем – а потом, кажется, к моему импланту подключился маяк господина Сасаки. Никак иначе не могу объяснить ту импровизацию, в которую меня увело от обычного маршрута. Если примерно вербализовать ее смысл, он был таким:
Звезд нет вообще. Есть только рисующий их свет сознания. Чего ты ищешь, бро? Духовная практика невозможна, потому что этот свет совершенен и так. Улучшать «себя» или мир – как ремонтировать сон… А найти во сне истину нельзя. Истина есть то, чему этот сон снится.
Не будем спорить, что было сначала – курица или яйцо. Пусть об этом дискутируют ученые и философы, а я на /Х-слово/ видел всю вашу птицефабрику.
По моим сведениям, сначала был я.
Почему я думаю, что это был маяк?
Да очень просто. Вруб о невозможности духовной практики абсолютно точно выходил за рамки моего тогдашнего кругозора. Нырять в эту тему я не стал бы. А в тот момент я прогнал все это с абсолютной уверенностью.
Такое бывает с художником – вдруг берешь и делаешь что-то, совершенно неожиданное для себя, и всех накрывает вместе с тобой.
Ведь что такое вдохновение? Это когда к твоему импланту подключается некто невидимый.
Я предполагал, что это маяк господина Сасаки. Но это мог быть и кто-то другой. Например, местечковая разведка. Или рептилоиды. Или инопланетяне. Каналов в преторианском импланте много.
В общем, «Летитбизм» в этот раз получился действительно хорошо, и аплодировали мне долго. Барон тоже похлопал. На бис мы прогнали «Yellowstoned» (это была мелкая психоделическая вбойка про контакт с сознанием магмы) и ушли со сцены такими же взмокшими, как предыдущая пара.
Вернувшись к себе, мы сразу заказали еды. Вбойщик после концерта как беременная женщина. Ему всегда хочется чего-то странного, каких-нибудь семечек в сметане или цыплячьих пальцев. У меня есть подозрение, что во время выступления организм тратит ценные и редкие вещества, своего рода биоизотопы – и мы потом пытаемся возобновить их запас.
В меню были чипсы из дуриана с соусом из водорослей. Крошечные блюдца с красиво оформленным угощением прибыли тут же, и мы с Гердой остались довольны, хотя в ожидании ужина съели совсем немного. Затем мы курнули тумана (вейпы лежали в одной из коробок с реквизитом) и прилично расслабились. А потом зазвонил тот самый античный телефон.
У него был хриплый и тревожный зуммер. Звук, сообщавший нашим предкам о начале великих карбоновых /В-слово/.
Я взял трубку. – Салават?
Глубокий приятный баритон.
– Да… То есть Кей. Называйте меня Кей.
– Хорошо, Кей, – согласился баритон. – Это Мандела де Ротшильд. Я хотел предложить короткую вечернюю прогулку. Обсудим некоторые моменты из вашей замечательной вбойки.
– Конечно, господин барон, – ответил я. – Почту за честь.
– Тогда через десять минут у выхода.
Я вышел в теплый сумрак раньше положенного срока. Было тихо, только в джунглях трещали пронзительные тропические насекомые. Потом прогудел идущий на взлет джет. А затем я услышал шаги.
Барон появился в пятне света перед дверью. Когда я увидел его рядом, меня словно что-то толкнуло в живот. В своем плаще и маске Ротшильд не слишком походил на человека.
Подойдя, он протянул мне руку в замшевой перчатке. Его ладонь оказалась неожиданно мягкой.
– Здравствуйте, Кей. Здесь рядом есть дорожка в джунглях, где я гуляю. Она защищена от всех видов нескромности. Пройдемся?
Он говорил по-русски с мягкими интонациями сетевого диктора. Звуки производил, понятно, не он, а речевой синтезатор, но мне казалось, что я беседую с пожилым московским интеллигентом.
– С удовольствием, господин барон, – ответил я.
– Мондо. Называйте меня Мондо.
Барон повернулся и пошел к джунглям. Он двигался быстро,
