Морган посмотрел прямо в эти мертвые голубые глаза и прохрипел:
– Убирайся к черту.
Губы Кинга вытянулись в плотную тонкую линию.
– Прекрасно. – Он повернулся на каблуках и пошел к дому. У двери он остановился, обернулся, помедлил, прежде чем войти. Морган смотрел, как порывом ветра поднялась пола его пиджака и взметнулись волосы, и на секунду чуть не поддался искушению окликнуть его – чуть не поддался…
Но он не сделал этого. У него – своя гордость. Он берег свое достоинство – поскольку у него не было ничего другого. Всю свою жизнь он боролся за то, чтобы сохранить к себе самоуважение. Его часто обманывали и отвергали. Но умолял о пощаде он только раз в жизни – когда от него уходила мать, оставив его в одиночестве на ступенях сиротского приюта. Больше это не должно никогда повториться. Никогда. Даже тогда, когда капитан «Миндоро» привязал его к мачте и выпорол хлыстом за неподчинение, – он не умолял, не просил о пощаде и не будет делать это сейчас. Он видел лица стоящих вокруг, плачущих от жалости и от желания, чтобы эти страдания кончились. Он понимал, что уничтоженное достоинство оставляет от человека лишь оболочку; такие ходят, говорят, смотрят, как люди, но внутри они не что иное как жалкие презираемые «зомби».
Он не будет просить о пощаде, он клянется Богом, что не уступит грязным домогательствам Кинга. Лучше умереть.
Кинг ушел, его поглотил огромный дом; Морган продолжал смотреть на дверь, а тем временем страх забрался в его душу и сжал ее так, что ему трудно стало дышать.
Первый удар бича рассек ему ягодицы, и раздвоенный конец обвился вокруг бедер, как змея, в опасной близости от половых органов, которые вжались в его тело от шока и боли. Его тело извивалось, и металлические браслеты впивались в руки с такой же болью, как и кнут. По мере того, как кнут взвивался в воздухе и снова рассекал его тело, агония боли нарастала. На лбу и шее проступили вены, потому что он тужился удержаться от крика. Он не доставит Чавесу этого удовольствия. Но удары продолжались, пока окружающий мир не окрасился в ярко-красный цвет, и его тело не начало рваться из своих металлических оков как бессмысленное животное, попавшее в зубья капкана.
Между ударами он начал терять сознание. Каждый удар по его спине на короткий миг приводил его в чувство непереносимой боли. Боль накатывалась на него волнами, то приводя его в сознание, то отключая его. Потом удары прекратились, и кто-то облил его водой, чтобы он пришел в себя. Двор притих. Работники наблюдали с расстояния с печальными лицами, со сжатыми губами. Кинг оказался прав. Никто не осмелился выступить вперед и пострадать за свои собственные грехи.
Он раскрыл глаза и вновь увидел Кинга, который сверлил его горящим взглядом.
– Ты знаешь, чего я хочу, – сказал он. – Соглашайся, и это прекратится, Морган. Боли не будет.
Морган висел на крючьях, захлебываясь собственной кровью. Он собрал все оставшиеся силы и плюнул кровью в лицо Кинга.
– Отвяжите его, – послышались слова.
Чьи-то жесткие руки освободили его истерзанные конечности, он стонал и тупо размышлял о том, не передумал ли Кинг в конце концов…
Его поставили на руки и на колени и кто-то держал его за голову, потому что он был слишком слаб, чтобы держать ее самому. К нему приближался Чавес.
– Морган, я хотел избавить тебя от этого, – донесся до него голос Кинга.
Он зарычал и попытался встать, оттолкнуть грубые руки, что держали его. Страх внутри него подавил все остальное. Только не это. О Боже, только не это. Все что угодно, только не это…
– Ты знаешь, чего я хочу, Морган. Ты мог бы избежать этого унижения. Ты знаешь, чего я хочу.
– Ублюдок! – слово вырвалось со свистом, как у умирающего животного. Его начало рвать, и он не мог остановиться.
– Ты знаешь, чего я хочу, Морган.
– К черту!
Кинг повернулся и пошел к дому, а Чавес начал расстегивать штаны и…
– Ублюдок! – застонал Морган. Кинг не остановился.
Он хотел вырваться из державших его рук, но у него не было сил и он все время падал в лужу из крови и рвоты. Он пытался отбиваться ногами, но его схватили за ноги, и…
Он запрокинул назад голову и закричал:
– Да! Да, будь ты проклят. Я сделаю все. Все! Это ты хотел услышать? Только пощади. Только не это. Лучше умереть, Рэнди. Ради всего святого, не позволяй ему надругаться надо мной.
Когда Кинг вернулся к нему, по его лицу текли слезы. Он медленно снял пиджак и передал его Чавесу. Потом, подойдя к Моргану он обхватил его обеими руками, приподнял и прижал к своей накрахмаленной белоснежной рубашке, окрасившейся кровью, и сказал подручным:
– Уберите от него свои грязные руки или я убью вас.
Глава шестнадцатая
– Сеньор Кейн, вы не слышите меня? Это я, Чико, сеньор. Вы не можете открыть глаза?
Боль в голове становилась нестерпимой. Индейцы были правы. Какая-то лихорадка сжигала его мозг.
– Сеньор Кейн, пожалуйста, постарайтесь услышать меня. Вы были без сознания три дня.
Он с усилием открыл глаза, зажмурился от яркого света свечи где-то поблизости. Постепенно он различил окружающую обстановку. Сначала он увидел потолок из необожженного кирпича и стены, по которым несколько ящериц, виляя хвостами, разбегались в темные углы. Потом появилось лицо старика, его шея и плечи. Из-за его спины на Моргана смотрели тревожные глаза индейской женщины. Чико подложил руку под голову Моргана и приставил к губам чашку:
– Пейте, мой друг. Это всего лишь жидкий суп, но он даст вам силу.
Он попытался отвернуться, он знал, что каждая съедобная крошка у «серингерос» была на счету, принять еду значило у кого-то отнять ее.
– Вы должны есть или вы умрете.
– Пусть лучше я, чем вы, – удалось ему ответить.
– Вы совсем не изменились, – сказал Чико.
– В таком случае, ты знаешь, что я не буду есть вашу пищу.
– Это самая малость, что я могу сделать для вас. Я обязан вам своей жизнью. А теперь выпейте суп и облегчите мне тяжесть вины, которую я ношу уже много месяцев. Вот так. Хорошо. Эта женщина очень скверная повариха, но суп наполнит ваш пустой желудок.
Суп был горький на вкус, но он проглотил его, не жалуясь. Когда он с ним покончил, Чико протянул чашку с масато и приложил ее к губам Моргана.
– Это успокоит головную боль.
Чико был прав. Вскоре он почувствовал себя немного лучше. Суп придал ему силы. Он смог сесть, прислониться к стене и изучить окружающую обстановку, вернее то, что он мог увидеть в полутьме: земляной пол, несколько горшков, несколько соломенных матрасов, брошенных в угол. Запах нечистот проникал в воздух, мотылек вился вокруг свечи, установленной рядом с его тюфяком.
