не приводят его в бессознательное состояние. Вряд ли суд и присяжные поверили бы этому, поскольку со дня ареста Тони не демонстрировал никаких симптомов зависимости или ломки. Однако ничего другого Голдману не оставалось.
Последним Голдман пригласил психиатра Джека Юэлта, главу кафедры психиатрии в Гарварде, организатора созданной президентом Джоном Ф. Кеннеди комиссии по психическому здоровью. Теперь, когда Тони наконец признал, что держал нож в руках на месте убийств Пэт и Мэри Энн, Голдман надеялся, что Юэлт сумеет пробиться сквозь его оборону и выяснит, что же произошло на самом деле. Юэлт беседовал с Тони восемь раз. За это время Тони свыкся с мыслью о том, что, даже если он и убил этих девушек, это была не его вина – его заставили так поступить наркотики. Об убийствах он рассказывал Юэлту обрывками, словно это были наркотические сны, а не реальный рассказ о его преступлениях. Стоило ему хоть немного приблизиться к истине, как он мгновенно останавливался и ссылался на избирательную амнезию. «Вспоминая» убийство Сидни, Тони снова во всем обвинил наркотики и стал говорить о себе в третьем лице. Он имитировал шок и ужас от совершенного своим «альтер эго», говорил, как тяжело ему было видеть, как «он» убил Сидни, а потом изнасиловал ее и расчленил ее тело.
Сначала Тони вспомнил, как держал Сидни за руку, ведя ее от припаркованной на дороге машины в лес, к месту, где он прятал свой запас краденых препаратов. Потом возникло воспоминание, как она стоит на коленях и смотрит, как он откапывает канистру. Она что-то сказала, но очень тихо, Тони не расслышал. Потом он вспомнил блеск лезвия ножа и тихий стон Сидни, когда она упала, и ее красивые волосы закрыли половину ее лица. Каким маленьким и детским было ее тело, когда он сорвал с нее одежду. Какой хрупкой и слабой казалась она под ударами ножа. А потом пришло воспоминание о голосе, о его собственном голосе: «Почему?! Почему?!»[234]
В отчете Голдману Юэлт извинялся, что не сумел дать адвокату того, что было ему нужнее всего. Юэлт не смог поставить Тони определенный психиатрический диагноз. Как и Уильямс, Юэлт сказал, что Тони четко понимает разницу между добром и злом, поэтому должен понести суровое наказание за свои преступления.
Глава 59
Лайза
Маме нравилось жить на Кейп-Коде. Ей нравилось быть самой себе хозяйкой и сметать теплый песок с дорожек собственного мотеля. Ей нравилась энергия странных и замечательных людей, которые бродили по Коммершиал-стрит в немыслимо ярких нарядах. Ей нравилось танцевать ночи напролет. Чаще всего мы с Луизой оставались с горничной Салли в девятом номере. Выбирая между Фрэнком и Салли, мама решила, что нам больше не нужен бебиситтер в традиционном смысле слова (как будто у нас хоть когда-то такой был!).
Фрэнк стал для нее настоящей находкой. Он был скорее подружкой, чем работником. Уходя по вечерам в клубы, мама наливала себе с Фрэнком по бокалу «отходной» и принималась краситься – дед Джорджи в свое время называл это ее боевой раскраской: красные румяна, синие тени в тон глаз и розовая губная помада. Когда она начинала начесывать волосы в пышную прическу, оба страшно хохотали. Фрэнк пробовал ее губную помаду и расхаживал по нашей крохотной комнатке в босоножках на шпильках, накинув на плечи дешевое боа из перьев (мама купила его на блошином рынке). Я не осмеливалась спросить, почему Фрэнку можно играть с ее косметикой, туфлями и боа, а нам с Луизой было строго-настрого запрещено трогать мамины вещи.
Иногда мама отправлялась в клуб «Пилигрим» на Шенк-Пейнтер-роуд. Со временем из клуба он превратился в страшно популярный танцевальный бар «Пиггис», где спокойно принимали и геев, и гетеросексуальную публику. В другие дни они с тетей выбирали бар «Крысолов». В «Крысолове» они стали настоящими поклонницами певицы, которая часто там выступала. Певица была замужем, имела двух дочерей, но бросила мужа и детей, чтобы остаться со своей подружкой. Мама и тетя никогда прежде не слышали, чтобы женщина бросала мужа ради подружки. Эта история их зачаровала. Пожалуй, в глубине души, они немного завидовали этой женщине.
Однако тем летом мама рассорилась с Роном, и хорошее настроение окончательно ее покинуло. Она постоянно злилась. Мама попыталась спланировать «семейную поездку» в Диснейленд, но ничего не вышло. Думаю, потому что мы не были настоящей семьей. Мы с Луизой не представляли, где находится Диснейленд. А мама вдруг решила спросить у Рона, не устроить ли им свадьбу в Диснейленде? Рон врать не стал.
– Я не хочу снова жениться, – сказал он. – Кроме того, я не хочу иметь еще детей.
Понять его было легко: он имел в виду Луизу и меня. Я не удивилась – нас никто не хотел, разве что Сесилия и Тони, да еще дед Джорджи. Удивило меня то, что мама приняла нашу сторону и указала Рону на дверь. Но я знала, что ей ненавистна была мысль о том, что она вновь упустила свой билет в спокойную и легкую жизнь. Я изо всех сил старалась держаться от нее подальше, потому что хватало сущей мелочи, чтобы мама залепила мне пощечину за ложь, которой я не говорила, или потащила меня к раковине мыть рот с мылом за ругательства (надо признать, что ругаться я тем летом действительно стала очень часто). Обычно я старалась произнести ругательство очень быстро и тихо, скрывая его дыханием, но порой мне это не удавалось. Мама прижимала меня к твердому краю раковины и запихивала мыло мне в рот сквозь стиснутые зубы. Она спрашивала, где я научилась таким словам, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не ответить: «У тебя, где же еще!»
Мама начала пить все раньше и раньше. Как-то раз у нее была встреча в городе, а присмотреть за нами с Луизой оказалось некому, и ей пришлось взять нас с собой. Нам досталось редкостное лакомство: вкуснейший рыбный суп и огромный хот-дог. Мы уселись за пластиковый стол рядом с прилавком хот-догов и сделали заказ. Мама заказала себе только воду со льдом. Когда принесли воду, она быстро ее выпила и налила в стакан джина из бутылочки, которую всегда носила с собой в сумочке. Нам принесли еду. Я, не подумав, пожаловалась, что рыбный суп слишком горячий. Глядя мне прямо в глаза, мама сунула пальцы в свой стакан, выловила кубики льда и кинула в мой суп. Капли забрызгали мне все лицо.
– Вот так, – сказала мама, делая глоток джина и
