была бы работа, чтобы содержать большую семью.
Голдман был рад, что в суде не озвучили мрачные детали гибели Сьюзен и Сидни и обвиняли Тони только в убийствах Пэт и Мэри Энн. Для адвоката было большим облегчением, что присяжные так и не узнали, что тело Сьюзен было практически «выброшено на свалку на обочине дороги»[242]. В отличие от остальных трех девушек, которые, сами не ведая того, покорно шли к месту своей гибели, Сьюзен привезли на место захоронения по частям и наспех закопали всего в нескольких футах от того места, где Тони обычно оставлял машину. Голдман не без оснований опасался, что, когда присяжные узнают об этом и представят себе кошмарную сцену, они сразу же отправят Тони на электрический стул.
Одним из последних свидетелей защиты был брат Тони, Винни. Хотя полиция подозревала, что он не слишком откровенен на допросах, Винни признался, что после ареста Тони его отец, Джозеф, приказал ему говорить всю правду. «Все кончено, – сказал Джозеф. – Больше его не нужно защищать»[243].
И Винни сказал всю правду. Он сказал, что у Тони был пистолет, большой охотничий нож и голубой «Фольксваген» Патриции Уолш с номерами Род-Айленда. Хотя, судя по его показаниям, у Тони имелись два орудия убийства и машина жертвы, выступал он свидетелем защиты, а не обвинения. По указаниям Голдмана, Винни подтвердил, что Тони был настоящим наркоманом, что наркотики изменили его характер. Так защита намеревалась убедить суд и присяжных в том, что на убийство Тони толкнули наркотики[244].
Когда защита закончила допрос свидетелей и в заседании должны были объявить перерыв, Тони настоял на том, чтобы дать показания в свою защиту. Голдман категорически запретил ему это, чтобы Эдмунд Динис не смог подвергнуть его перекрестному допросу. Тони, желая блеснуть перед судом своим огромным интеллектом, попросил разрешения сделать хотя бы заявление. Голдман этому не обрадовался, но согласился, зная, что по делам, где возможен смертный приговор, обвиняемый может обращаться к присяжным, не находясь под присягой и не подвергаясь перекрестному допросу.
Целых десять минут Тони излагал свои взгляды на жизнь, любовь, наркотики и будущее американской молодежи, чтобы поразить слушателей. Он был спокоен, говорил разумно, убедительно и страстно. Такое выступление никак не вязалось с желанием защиты представить его невменяемым. Это знали и адвокаты, и прокуроры. Но Тони решил, что одержал победу.
– Господи Иисусе! – воскликнул Тони. – По-моему, я только что выиграл дело.
Прокурор Динис был изумлен до глубины души. Он тоже считал, что дело выиграно, но не защитой. Он повернулся к своему помощнику, Арманду Фернандесу:
– Им больше не заявить о невменяемости.
Судья дал присяжным последние инструкции, и у них осталось шесть часов на то, чтобы решить, виновен ли Тони в двух убийствах первой степени. Присяжные проявили милосердие и спасли Тони от автоматического смертного приговора. Судья Бодро выслушал присяжных и вынес приговор: пожизненное заключение в государственной тюрьме в Уолполе без возможности досрочного освобождения.
Когда зачитали приговор, Тони не поверил своим ушам.
– Этого не может быть!
Он велел Голдману немедленно подать апелляцию.
– Мы победим! – заявил он[245].
Когда все покидали зал суда, многие присяжные пожимали руки Динису и Фернандесу, поздравляя их с прекрасно выполненной работой. Другие же подходили к столу защиты. «Это было непростое решение», – говорили они Голдману и его помощникам. Как Голдман и опасался, они просто не могли произнести «невиновен», учитывая предъявленные страшные улики и явное участие Тони в убийствах.
Один репортер позже писал: «Перед Тони Костой Бостонский душитель кажется мальчиком из церковного хора»[246].
Когда Тони увозили в государственную тюрьму Уолпол на всю оставшуюся жизнь, Берни Флинн повернулся к Джорджу Киллену.
– Там он долго не протянет, – предсказал он.
Глава 62
Лайза
Я так никогда и не узнала, что случилось с Тони. Лето 1970 года кончалось, и я перестала спрашивать. В городе больше не говорили об убийствах, но я продолжала слышать, как мама и тетя, а порой Фрэнк и Боб твердили, что не могут в это поверить, но, наверное, он действительно это сделал, раз его отправили на пожизненное в Уолпол. Судя по их тону, Уолпол был не тем местом, где хочется побывать, а ему предстояло остаться там надолго.
Но мне было уже одиннадцать, и меня занимали совсем другие вещи. Теперь, когда мама с Роном поженились, Рон захотел купить яхту, продать мотель и послать Провинстаун к черту. Мне не хотелось покидать единственное место, где я чувствовала себя как дома. От мысли о том, что мы можем отсюда уехать, я не могла заснуть по ночам, у меня страшно болел живот, а пятна экземы распространились по всему телу. Мне приходилось надевать на купальник рубашку – так некрасива была красная сыпь. А потом моя обычная тревога превратилась в настоящий кошмар.
В субботу вечером за главного в отеле остался Фрэнк. Он же присматривал и за нами, потому что мама с Роном отправились в ресторан ужинать. Мотель был полон, свободных мест не осталось, и табличку сняли. В нашем коттедже было тепло и уютно. Тот вечер стал редким случаем, когда мы почувствовали себя настоящей семьей. Мы собрались все вместе, кроме Джеффа. Не помню, почему его не было с нами. Мы сидели и ели хот-доги с фасолью. После ужина мы с Джилл перемыли посуду, включили радио и стали танцевать под хит Jackson 5 – АВС. И тут в спальне мамы и Рона зазвонил телефон. Я сняла трубку. Это был Фрэнк.
– Слушай внимательно, – сказал он тихо, почти шепотом. – Заприте все окна и двери. Произошло новое убийство, прямо рядом с вами, в коттеджах. Я постараюсь прийти как можно быстрее.
У меня перехватило дыхание. Сердце отчаянно заколотилось. Еще одно убийство. Рядом с нами. Я бросилась на кухню, крикнула Джилл, чтобы она хватала младших и пряталась под маминой кроватью, а сама принялась запирать окна и двери. Потом я вытащила из ящика кухонный нож и бросилась в мамину комнату. Я набрала номер коммутатора и попросила соединить меня с рестораном, где ужинали мама с Роном.
Но дозвониться я не успела. Раздался громкий стук в стену коттеджа. Потом кто-то постучал в окно.
– Впустите меня, – потребовал мужской голос.
От ужаса я уронила телефонную трубку на пол.
Сквозь щель в ставнях я видела мужчину. На голове его был натянут нейлоновый чулок.
– Впустите меня! – Сквозь чулок блестели зубы.
Мужчина стучал во все окна коттеджа, двигаясь к входной двери. Я выставила
