меня. И, более того, это заставило меня усомниться в своих чувствах к другому мужчине. Твой дядя, каким бы упрямым он ни был, уже принял решение о нашем браке, несмотря на то, что я говорила ему обратное. Поэтому он решил, что меня нужно подтолкнуть. Он все давил и давил, и чем сильнее он давил, тем больше мне хотелось отдать свое сердце и душу другому джентльмену. То, что я чувствовала к тому мужчине, меня совсем не пугало. Это было просто и непорочно, и у нас могла бы быть прекрасная совместная жизнь.
Брэндон снова нахмурился, чувствуя горечь предательства со стороны своего дяди.
— Мне казалось, ты всегда говорила, что сожалеешь о том, что не вышла замуж за дядю Филиппа сразу же.
— Это правда. Я действительно сожалею об этом. Но я бы никогда не стала ждать, если бы Филлип дал мне хотя бы минутку передохнуть и осознать, как сильно я любила его с самого начала.
Эта новость не улучшила настроения Брэндона. Если он правильно помнил, в начале их знакомства с Элли она называла его повелителем гусынь. Не совсем благоприятное начало.
— Но что, если бы дядя Филипп дал тебе свободу действий, как ты просила? Возможно, ты не поверила бы, что он был искренним и решительным. Возможно, ты решила бы выйти замуж не за того человека.
Она покачала головой. Серебристая прядь выбилась из тугого завитка у нее на затылке и скользнула по щеке. Она рассеянно откинула ее назад, ее взгляд упал на золотое кольцо, которое она все еще носила на пальце.
— На это не было ни малейшего шанса. Между мной и тем другим мужчиной не было страсти. Я не краснела, когда смотрела ему в глаза. Но когда я смотрела на Филиппа, — она сделала глубокий вдох и выдох со слабой улыбкой на губах, — я могла видеть полуночные звезды и рассветы, которых хватило бы на всю мою жизнь. — Затем она посмотрела на Брэндона. — Я хочу этого для тебя.
— Но что, если, — он заколебался, бросив взгляд в другой конец музыкальной комнаты и увидев, что Элли улыбается Незерсоулу, когда они достигли кульминации, — она выберет не меня?
Подняв руку, Сильвия нежно погладила его по щеке.
— Тогда ты заслуживаешь того, кто это сделает. Вот так просто. И вот так сложно.
Когда она вышла из комнаты, он посмотрел ей вслед и задумчиво уставился на пустой дверной проем, обдумывая свои дальнейшие действия. Каждая частичка его души жаждала поднять Элли со скамеечки у рояля, крепко поцеловать и не оставить ни у нее, ни у кого-либо другого сомнений в том, что они подходят друг другу.
Но это был не ответ. То, что он был уверен, не означало, что она была уверена. И последнее, чего он хотел, — это толкнуть свою пугливую Элли в объятия Незерсоула.
Если он чему-то и научился из своего опыта общения с Фиби, так это тому, что он хотел быть первым выбором своей жены. Ее единственным выбором. И если это означало, что он должен был предоставить Элли право решать, то он так и поступит, даже если это убьет его.
Поэтому в конце вечера он не спросил о ее планах на завтра и не сказал о своей надежде снова встретить с ней восход солнца. Он просто пожелал ей спокойной ночи так же, как ее тетушкам, своей сестре и… Джорджу.
* * *
Рано утром следующего дня Брэндон без каких-либо ожиданий пошел на лоджию.
С лампой в руке он вошел в длинную галерею. Затем он улыбнулся, увидев силуэт, обрамленный бледно-лиловым светом угасающей ночи и пламенем единственной свечи.
— Доброе утро, Элли.
По тому, как она прижала подбородок к груди, он понял, что она покраснела.
— Доброе утро, Брэндон.
Ему так сильно хотелось заключить ее в объятия, что сопротивляться этому желанию было все равно что пытаться остановить валун, летящий с горы. Каким-то образом ему это удалось, но он обнаружил, что находится на грани искушения. Она находилась достаточно близко, чтобы подол ее платья касался носков его ботинок. Достаточно близко, чтобы ее сладкий аромат наполнял каждый вдох. И достаточно близко, чтобы увидеть, как ее взгляд скользнул к открытому вороту его рубашки.
— Мы будем вместе любоваться восходом солнца? — спросил он, решив скрестить руки на груди, чтобы случайно не потянуться к ней, не схватить и не поцеловать тысячу раз. И он заметил, что она начала теребить конец пояса, завязанного у нее на талии, как будто тоже боролась с каким-то внутренним искушением.
— Я подумала, что мы могли бы. Однако, — сказала она, поколебавшись, и он заподозрил, что знает, что она собирается сказать, — я также хотела поговорить с тобой о вчерашнем.
— И это связано с каретой или рощей?
— Вообще-то, и тем, и другим. Ее взгляд снова опустился к его груди, и она начала водить ногтем по краю. — Тебе не следовало называть меня “милая" в присутствии своей сестры. И тебе не следовало целовать меня при свете дня, когда кто угодно мог случайно наткнуться на нас под тем деревом.
— Не забудь о другом дереве.
— Я вряд ли смогу забыть то дерево…
— Я тоже не смогу, — пробормотал он, наклоняясь ближе. Но затем, вспомнив, что сказала его тетя, он остановился, приказав себе быть сильным.
— Тем не менее, я хочу, чтобы ты знала, что я прочитал себе строгую лекцию за свое поведение.
— Правда? — спросила она с легкой усмешкой.
Он с ученым видом кивнул, поджав губы.
— Тогда, конечно, я сам себе возразил, сказав, что не сожалею ни о каком из своих поступков и что, если бы мне дали шанс пережить те украденные моменты в роще еще раз, то я бы ничего не изменил.
— Понятно, — сказала она и сглотнула. — Ну, у меня был похожий разговор с самой собой, но я и близко не была такой решительной.
— Стесняешься, да?
Она кивнула.
— Само собой разумеется, так как она всегда представляла, как проведет свою жизнь с мужчиной, которого не было с ней ни в роще, ни в… хм… гостинице.
— А теперь? — спросил Брэндон, его взгляд скользнул к пульсирующей жилке у нее на шее, где всего день назад были его губы. Черт, но он хотел снова прижаться к ней губами.
— Она раздираема сомнениями и сбита с толку своими растущими чувствами к кому-то новому и всепоглощающей страстью, которую она никогда раньше не испытывала.
— Он находит большое обещание в словах «раздираемая сомнениями и сбитая с толку».
— А не стоит, — сказала
