наотрез отказался от столь опасного предложения.
– Что же это ты, голубчик, делал, на морях бывая? – обиженно поинтересовался Лукин у лейтенанта, узнав об отказе. – Тем настоящий моряк и отличается от пассажира, что не просто по морю катается, а морскому делу учится и все нужное на будущее для себя примечает!
Наконец лоцмана прибыли, и корабли взяли курс на Мессину. Пролив проходили с осторожностью.
– Здесь два спорных течения, и если вдруг заштилеет, то вполне может снести на камни! – рассказывали лоцмана.
– Одно слово Сцилла и Харибда! – говорили наши.
Несмотря на то, что отряд подошел к порту глубокой ночью, Игнатьев велел входить в Мессинскую гавань немедленно, не дожидаясь утра, причем не бросая якорей посреди бухты, а швартуясь прямо у городской набережной. Маневр был более чем рискованный! Но капитан-командор любил при случае шикануть, к тому же он был полностью уверен в своих подчиненных:
– Мы пришли в Средиземное море, чтобы явить мощь России! А для этого должны использовать любую возможность. Мессинцы знают толк в морском деле, а потому сумеют по достоинству оценить наше мастерство!
Сверяя курс по отблескам местных маяков и брасопя паруса, линейные корабли один за другим входили в гавань. Вокруг них плескались оранжевые, от апельсиновых корок, волны. Спустя какой-то час все уже стояли в отведеных местах на якорях. Это был триумф морского искусства, который оценили все находившиеся в гавани! Единственным казусом уникальной Мессинской операции стал легкий навал «Рафаила» на один из стоявших на якоре купцов. Дело в том, что верный своей лихости, Лукин вообще влетал в Мессину на всех парусах.
Расчет Игнатьева оказался верен. Мастерством и умением русских мессинцы были потрясены. Не мудрено, что после этого и прием, оказанный ими нашим, был более чем превосходен. Карантинным властям, собравшимся было запретить нашим морякам из-за гуляющей по средиземноморским портам чумы сход на берег, капитан-командор заявил:
– Мы приплыли с севера и не заходили по пути ни в один из портов Леванта и не общались ни с одним из местных судов!
Карантинщики полистали бумаги, и сход на берег разрешили. Непродолжительная мессинская стоянка превратилась для российских моряков в сплошной нескончаемый праздник. Ежедневно увольняемые на берег матросы были угощаемы так, что зачастую не стояли на ногах. А сколько бешеных и скоропалительных романов родилось в те дни!
Сам капитан-командор относился к шалостям своих подчиненных снисходительно:
– Наша служба столь каторжна, что грех осуждать кого-то за некоторые излишества столь нечастого отдыха!
Впрочем, и сам Игнатьев не отличался тягой к домоседству. Властный и богатый, он всегда и везде жил на широкую ногу. А потому почти каждый вечер пребывания в Мессине он, вместе со своим старым другом Лукиным, проводил в одной из самых шикарных рестораций. Любопытные шквалом аплодисментов приветствовали двух капитанов, когда Игнатьев широким жестом велел принести ему все имеющиеся запасы вин и заваливал ими стол, а Лукин одной лишь рукой поднимал этот стол над своей головой. Впрочем, друзья больше хандрили, чем веселились.
В Мессине в ту пору было полным-полно бывших мальтийских рыцарей во главе со своим магистром Карачиолли. Рыцари набивались к нашим в дружбу, Игнатьеву же предлагали свои шпаги. Наши относились к бывшим госпитальерам с нескрываемым презрением.
– Позорной сдачей в руки Бонапарта вы перечеркнули славу храброго Ла Валетта! – говорил назойливым рыцарям Игнатьев. – Кому же ныне нужны ваши шпаги? Прощайте!
Рядом с капитан-командором неотступно Павел Свиньин. Он чрезвычайно доволен тем, что Игнатьев не отправил его с бумагами к послу Татищеву в Палермо, а оставил пока при себе.
Пребывание в Мессине затянулось аж на две недели. Наконец, 11 декабря из Палермо прибыл посланник от Татищева.
– Вот письмо адмирала, – сказал он, подавая Игнатьеву пакет. – Что в нем, я не знаю и сам!
Содрав сургуч, Игнатьев пробежал глазами бумагу:
– Отлично! Мы снимаемся немедля! Курс на Корфу!
Наверстывая упущенное время, до Корфу шли, выжимая из ветра последнюю малость. Когда же подошли к острову, то всех ждало огромное разочарование – рейд был пуст. Лишь под самой крепостью одиноко покачивался на волнах «Ретвизан» под флагом контр-адмирала Грейга, да поодаль виднелись голые мачты фрегата «Кильдюин». Ни Сенявина, ни главных сил его эскадры на Корфу давным-давно не было.
Обменявшись салютом с «Ретвизаном», бросили якоря. Игнатьев немедленно шлюпкой отправился на доклад к Грейгу. Вместе с ним поехал и Лукин.
Как-никак «Ретвизан» – его бывший корабль, где его все знают и любят, а Грейг его бывший командир и старый знакомец. Контр-адмирал встретил капитан-командора с Лукиным с нескрываемой радостью. Матросы «Ретвизана», завидев Лукина, сбежались и кричали «ура».
Плавание отдельного отряда капитан-командора Игнатьева уже стало историей. Своеобразный итог ему подвел в своих воспоминаниях Павел Свиньин: «Иван Александрович (Игнатьев. – В.Ш.), как добрый христианин, отслужил благодарственный молебен Спасителю, под благодатною десницей коего мы совершили плавание с необыкновенным счастием: на целой эскадре не было ни одного умершего или ушибленного и весьма мало больных, не разорвало ни единого паруса, не порвалась ни одна веревочка, согласие и тишина ничем не нарушилась. Надобно отдать справедливость попечительности и неутомимости командора; он беспрестанно наблюдал в походе движение каждого корабля эскадры своей, нередко вставал ночью и приказывал каждому поодиночке показывать места свои; при удобном случае осматривал корабли, входил в малейшие подробности, узнавал, довольны ли люди командирами и в то же время очень часто посреди похода делал экзерциции и приказывал обучать стрелять канониров из пушек, а матросов в цель. На гардемаринов обращал особое внимание; всем капитанам настрого приказано было наблюдать за поведением их и доставлять способы к продолжению учения. У себя, в своей каюте, учредил для них класс, в коем штурман проходил с ними математику поутру, а я после обеда французский и русский языки. Мне весьма было приятно содействовать небольшими познаниями моими благородным стараниям сего почтенного начальника. Многие называли его строптивым, беспокойным, но теперь на деле увидели плоды сих качеств».
– Уж мы вас так ждали, так ждали! – говорил Грейг, обнимая Игнатьева с Лукиным. – Теперь с вашим приходом у нас сил хоть отбавляй! Теперь мы всем здесь покажем! Теперь уж Дмитрий Николаевич развернется во всю свою широкую натуру!
Рассказал о последних событиях в Адриатике, о боях за Катторо и Рагузу, о десантах Белли, о подвиге Скаловского, о том, что ожидаются скорые боевые действия, и отряд Игнатьева успел как нельзя кстати. Раскатав карту, Грейг быстро ввел Игнатьева в суть обстановки:
– Адмирал сейчас в Катторо, готовится выступить против французов. Тебе тоже следует поторопиться к нему. Карты и лоцманов я дам. В чем еще нуждаетесь?
– В воде! – лаконично ответил капитан-командор.
– Зальем за сутки! Что еще?
– Все! Я выхожу с первым попутным ветром!
