рукава рубашки и берет меч. А потом что-то происходит: звон цепи, шаги, мощь, обрушившаяся на все живое. Слышу, как Николас шепчет: «Первородная… это чересчур». Адам рядом со мной сдерживает подступившую тошноту. В нас слишком сильно бьет чем-то мерзлым и зловещим.
— В пределах дворца это позволено только членам королевской семьи, — тихо произносит Джаред.
— Что именно? — с тревогой уточняю я.
— Отпускать свою внутреннюю суть. Когда дар настолько велик, он почти материален. У герцога он вот такой — потусторонний, злой и дикий. Трясет…
Я подхожу ближе к перилам. Мы все — наставники — ощущаем себя детьми, толкающимися, чтобы увидеть представление.
Аарон входит резко, быстро и неотвратимо. Сложно представить его другим — не таким строгим, властным и сердитым. В нем ощущается возраст, порода, мощь. И мне сложно отвести взгляд.
— Доброе утро, ваше величество, — говорит он бесстрастно и берет первый попавшийся меч со стойки.
И только оружие оказывается в его руке, Кайл атакует. И ярость огня выплескивается следом. Эта сила иная: горячая, взрывная и удушающая. И она, в противовес дару Аарона, в момент накаляет воздух.
— Черт, — Варлос пристально следит за ходом поединка. — А он действительно хорош…
Аарон выбивает меч из руки короля.
— Хорошо, — произносит. — Достаточно.
— Давай еще раз, — уязвленно рычит Кайл, направляясь за упавшим оружием.
— Вы проиграли с первого удара, — произносит Аарон. — Сначала стоит бить по оружию противника, потом — в цель. Но сегодня уже лучше, чем было.
Герцог проверяет меч, кладет его плашмя на предплечье, смотрит, как скользит по лезвию свет, льющийся из окон.
— Лорд Варлос, — его голос не выражает ничего, но от того нам всем становится не по себе, — спуститесь.
Николас больше не кажется беззаботно расслабленным. Он мажет по мне взглядом, и будто вопрошает: «Нажаловалась, да?» Слегка рассеянно он спускается на первый ярус.
Теперь градус внимания возрастает во сто крат, становясь горячее солнца.
— Возьмите меч, — сухо приказывает Аарон. — Я закрою глаза.
Николас исполняет это требование, правда спрашивает:
— Хотите проверить и мои умения, ваша светлость?
— Я о них наслышан.
Аарон стоит неподвижно, острие меча опущено к полу. Рука твердая, плечи напряжены. Я ощущаю нагнетание ситуации, словно она вот-вот достигнет пика.
— Говорят, вы считаете себя лучшим, — произносит герцог.
— Надеюсь на это, милорд.
— Но я все равно дам вам преимущество. Наступайте.
— Но… — Николас не решается. — Если у вас закрыты глаза, то преимущество на моей стороне.
— Вам кажется.
Николас делает шаг — лишь шаг. В воздухе хлестко поет сталь. Сверкает. Чудовищный скрежет — лезвия трутся друг об друга. Мужское дыхание, лязг цепей, поворот корпуса…
А затем Николас падает на спину обезоруженный и ошеломленный. Его меч с неприятным холодным звуком катиться по плитам галереи. А острие — заточенное, смертоносное — вдавливается в его грудь. Аарон укладывает руки на эфес. Белые волосы падают ему на лицо, на запястьях и тыльных сторонах ладони проступают вены.
— А теперь скажите, граф, для чего мне сохранять вам жизнь?
Кайл — бледный — стоит чуть поодаль. Его взгляд мечется от герцога к Николасу и обратно.
— Хватит, Аарон, — неуверенно говорит он.
Николас тяжело дышит, распахнув карие, наполненные ужасом, глаза и смотрит на меч, упирающийся ему в грудную клетку.
— Я наследник…
— Не тратьте мое время, — произносит Аарон. — Я спросил — для чего?
— Я буду служить королю!
— Тогда стоит начать, — герцог убирает меч, преспокойно протягивает Николасу руку, вытягивает его на ноги и что-то говорит только ему, а затем отпускает: — Надеюсь, наш разговор больше не повторится.
— Да, ваша милость, — уязвленно цедит Варлос, но кланяется низко, незаметно ощупывает свою грудь и облегченно выдыхает.
Аарон убирает меч в стойку и уходит, предварительно обронив Йену, который не смел поднять глаз:
— Уделите время выдержке короля, он норовит бросится в драку.
Дверь захлопывается, а я просто опускаюсь на скамью, ощущая себя так, будто из меня вынули душу. Николас поднимает меч, но затем яростно бросает его на пол и чертыхается, на что мастер Йен неодобрительно качает головой.
— Он просто не может быть таким быстрым… проклятье… Закрытыми глазами… — разъяренно ходит Варлос по галерее. — Это невозможно! Я не ожидал! Не может быть!
— Может, — говорит Кайл, берет свой мундир и перебрасывает через плечо. — Я этому когда-нибудь научусь.
* * *
Нил Дериш уже топчется перед моей дверью, и я накидываю плащ — на улице ветрено. До городского госпиталя Гнемара около двадцати минут езды — судя по всему, там меня уже дожидаются маленькие пациенты, отобранные лордом Фулзом, главным королевским лекарем. Я получила от него записку, что Великий герцог наложил дополнительное ограничение, руководствуясь «исключительно разумностью», на количество детей, которым я могу оказать помощь. «Не больше десяти в сутки», — написал лекарь. А еще: «Исключительно под моим руководством, дабы не допустить вреда вашему здоровью».
К королевскому лекарю, кстати, прилагалось еще трое преподавателей и несколько подающих надежды слушателей. Бенджамин Фулз являлся аристократом, но даром не обладал, поэтому, встретив меня, лишь покривил губами, не особо понимая, насколько сильны мои способности.
— Его светлость особо подчеркнул, — говорит он, провожая меня в комнату, которую приготовили еще накануне, — чтобы я исключил любые ваши душевные страдания и моральный выбор. Поэтому я сам отобрал детей.
Помимо толпы докторов, одним из которых неожиданно стал доктор Норман, в комнату входит монахиня из храма Первородной. Она приветствует меня и замирает поодаль. Норман тоже склоняет голову в нерешительном полупоклоне. Я, кстати, не испытываю большой радости, видя его здесь.
Впрочем, вскоре я напрочь про него забываю. Первого малыша вносят на руках. Он совсем крошечный — не больше двух лет. Худой, изнеможенный, с серым лицом.
— Сюда. Срочно! — указываю я на кушетку.
В измученном теле ребенка едва теплится жизнь. Не знаю, что за коварная болезнь убивает его, да и плевать! Я просто отпускаю свой дар, наполняя им маленькое сердечко — чувствую, как жизнь бьет под моими пальцами.
Ребенок розовеет на глазах, делает глубокий вдох, раскрывает большие темные глаза и начинает реветь со страха! Да так громко и живо, что присутствующие застывают. А затем суется, подхватывают малыша на руки и передают по цепочке на выход.
— Святая
