словно кошку, укладывает её мне на колени. Я кладу карту Таро рубашкой вверх на пустую тарелку. Другой слуга подходит и наполняет мой хрустальный бокал темно-красным вином, которое кажется черным.
— Надзиратель Грей, как дела на работе? — спрашиваю я.
— Работа у надзирателя всегда кипит, но теперь, когда мне больше не нужно воевать с Советом, мы проводим много времени в конюшнях, — говорит Эдит. Грейи обожают скачки не меньше моей бабушки. Они разводят своих собственных чемпионов — келпи.
— Да, я видела присягу Беннетта. Надзиратель…
— Видела? Значит, ты видела, как он запинался на словах священной клятвы? — усмехается Эдит.
Я глотаю вино и борюсь с желанием тряхнуть головой, чтобы прочистить уши. Вечер обещает быть долгим. Чем ближе полночь, тем громче становятся призраки, даже сквозь барьер подавителей. Сфокусироваться на словах Эдит сквозь рокот неразборчивого шепота видений становится почти невозможно. Прежде чем они окончательно возьмут верх, мне нужно получить приглашение в Кратос, а потом я смогу извиниться и дождаться окончания этой ночи.
Беннетт глубоко вздыхает:
— Джи-джи, хватит. Сколько раз мне еще извиняться?
Несколько гостей делают вид, что не подслушивают, задумчиво покачивая вино в бокалах и изучая интерьер. Щеки Эдит вспыхивают. Я подавляю стон. Мне неприятно, что Грейи ссорятся, и еще хуже от того, что я отчасти в этом виновата, но у меня почти не осталось времени, чтобы спросить про тюрьму — с первым ударом часов в двенадцать за столом должна воцариться тишина.
— Послушайте, я понимаю, что сейчас всё…
Моя бабушка поднимается со своего места во главе массивного стола. Я бросаю взгляд на часы, желая, чтобы она поторопилась со своей речью. Каждый год она говорит одно и то же.
— Благодарю всех за то, что пришли на сегодняшний Темный Ужин, — произносит она. Камни в её тиаре сверкают в неровном свете свечей, как солнечные лучи. — Самайн всегда был моим любимым праздником, ведь мы благодарим этот сезон за урожай и готовимся к грядущим зимним месяцам…
Бабушка продолжает говорить, а я потираю висок. Мы не общались с тех пор, как она согласилась обменять письма на мой титул. С одной стороны, я рада, что она не лезет с расспросами о письмах, не заставляя меня лгать. Но мне интересно, что занимает её мысли, и не вампиры ли это. Побывав у них, я не думаю, что они планируют нападение или когда-либо планировали.
Бабушка делает паузу, чтобы перевести дух, и я открываю рот, чтобы обратиться к надзирателю Грею, пока есть минутка, но она возобновляет речь:
— Прежде чем мы приступим к трапезе, у каждого из вас есть карта Таро. Можете перевернуть её, когда пожелаете. Поделитесь предсказаниями с соседями, но помните: никаких разговоров после того, как часы пробьют полночь. Именно тогда призраки наиболее активны. В тишине они оставят нас в покое.
Напольные часы в другом конце комнаты отсчитывают секунды до полуночи. Я делаю глубокий вдох, стараясь отгородиться от голосов в голове и не давая им испортить мой вечер.
— Надзиратель, я как раз хотела спросить…
Ты слышишь меня?
Голос моей прародительницы становится громче, внезапно зазвучав чисто, как колокольчик. Я забываю, как дышать.
— Эй, — Беннетт кладет руку на мою ладонь, которая мертвой хваткой вцепилась в столовый нож. — Ты в порядке?
Я выпускаю приборы:
— Голова разболелась.
Нам нужно поговорить.
Я снова морщусь, и Беннетт спрашивает:
— Хочешь, я позову целителя?
Джианна, сидевшая по другую сторону от него, подается вперед, сжимая в руке почти пустой бокал белого вина и впиваясь в меня остекленевшим взглядом.
— Я что-то пропустила? — спрашивает она, пристально глядя на руку Беннетта, лежащую на моей.
— Джианна, — осаживает её Мария с другого конца стола. — Обязательно так орать?
Джианна бросает на первую леди сердитый взгляд и разворачивается всем телом к нам с Беннеттом. Я кошусь на надзирателя.
— Вы двое снова вместе? — спрашивает она. Часы бьют двенадцать. Все погружаются в тишину прежде, чем я успеваю ответить твердым «нет».
Бормоча проклятия под нос, я вырываю руку из хватки Беннетта, ненавидя довольную ухмылку на его лице. Ему нужно оставить нас в покое. У нас нет будущего.
У меня есть шестьдесят минут, прежде чем я снова смогу заговорить с надзирателем Греем о Кратосе, поэтому я, как и все остальные, концентрируюсь на своей карте Таро, пока призраки перебивают друг друга, пытаясь докричаться до меня. Надеюсь, после всего, через что я прошла в этом году, звезды уготовили мне что-то особенное. Я переворачиваю её.
«Это знак! Поговори со мной!» — взывает мой предок, но мое внимание приковано к другому.
Тринадцатый аркан Старших Карт, Смерть, смотрит прямо на меня. Ахнув, я роняю карту на тарелку. Изображение черепа и кинжала напоминает татуировку на предплечье Уайлдера, но меня пробирает дрожь. У этой карты столько значений… Она может быть ужасным предзнаменованием разрушения и тлена. А может, это просто напоминание о том, что Беннетт сидит рядом со мной, пока я сохну по своему охраннику в другом конце комнаты. Не успеваю я уйти в раздумья, как закрываю глаза ладонью, теряясь в океане голосов.
— Влюбленные? — фыркает Джианна, и все гости ахают. Я морщусь и открываю глаза. Она заговорила. Мой взгляд, как и взгляды всех присутствующих, устремляется на бабушку.
— Джианна впустила дьявола в этот дом! — кричит кто-то. — Мы все умрем!
Умрем? В животе будто затрепетали сотни летучих мышей, а голову затопили призраки, пока зал наполнялся паническими криками. Нам всем с детства твердили: если заговоришь во время Темного Ужина, в тебя вселится один из блуждающих духов. Но ничего не происходит. Никто не бьется в конвульсиях, и я чувствую себя как обычно.
Это напоминает мне слова Селены о том, что весь этот праздник — сплошной фарс. В конце концов, привидения — это меньшая из проблем нашей страны сейчас.
— Надзиратель, — я обращаюсь к деду Беннетта, сделав глубокий вдох и отодвигая призраков на задний план, чтобы получить то, за чем пришла. Он уставился на меня, пораженный тем, что я говорю, но ведь и все остальные заговорили. — Как прошло расширение тюрьмы? Мне очень хотелось взглянуть на неё после того, как я увидела чертежи этого инновационного проекта.
— Инновационного проекта? — переспрашивает Беннетт, пока Эдит ахает от того, что он посмел открыть рот. Мне хочется наступить ему на ногу под столом. — Ты же понимаешь, что речь о тюрьме строгого режима, верно?
Моя улыбка становится натянутой.
— Да, — я снова поворачиваюсь к надзирателю. — Напомните, кто был архитектором?
— Филлип Бёрнс, — неловко отвечает надзиратель Грей под гул тревожных разговоров в зале.
