от возраста глаз мутно-зелёного цвета. – Не училась?
Я отрицательно покачала головой.
– Совсем немного. В школе, – призналась нехотя.
– Попробуем! – снова поднял он палец и шлёпнулся на стул.
С ним было интересно. Он язвил и сердился, не отличался терпением. И характер у старика был премерзкий, если уж совсем откровенно, но я не артачилась. Мне нравилось. Это была какая-то потусторонняя магия: вслушиваться в его скрипучий голос, ловить азы композиции, смотреть, как он любовно точит карандаши, объясняет и поправляет, покрикивает, когда я делала что-то не так. Но с ним многие вещи становились понятными и простыми, несмотря на то, что я многое делала не так, ошибалась, сбивалась и, увлекаясь, снова рисовала «мазню», как он нередко выражался.
– Будет толк, – сказал он Нейману после третьего занятия. – Даже не думал, что скажу это. Слишком корявая она и дремучая, но искру Божью не пропьёшь! Есть она, горит! – тряс Васильевич головой, а глаза у него блестели азартом.
Старик будто возродился. Мне даже казалось: молодеет на глазах, и это невероятно мне льстило. Я понимала: зацепила его, заставила чувствовать вдохновение и небывалый для его возраста подъём.
А сегодня мы опять выходим в «свет», и я заметно нервничаю.
Мы словно отдалились за эти дни. Ничего такого Нейман себе не позволял. Но – я видела – стал не таким суконным, как раньше.
Я видела его усталость и ранние морщины. Чувствовала: что-то происходит, но он, как и всегда, не спешил меня посвящать в свои дела. Да я и не спрашивала. Не потому что мне было неинтересно. Наверное, потому, что не хотела навязываться и выспрашивать. Он мог это истрактовать по-своему, а я всеми силами стремилась снизить напряжение, что всё равно висело между нами как оголённый провод.
– Надень лучше это, – достал он платье, что никак не вязалось с приёмом. Слишком простое. Но ему виднее. Спорить не стала. Сделала, как он хотел.
Позже, уже в машине, он снизошёл до объяснений.
– Элитный клуб с вип-ложами, стриптизом и прочими непотребствами. По сути, кабак, но дорогой и с претензией на эксклюзивность. Нам больше придётся отдыхать, позировать, общаться. Деловых разговоров практически не будет. Я бы хотел, чтобы ты была рядом, Ника.
Я бы тоже этого хотела. Почему-то сразу вспомнила другой клуб и то, чем тогда закончилась вечеринка. Сразу стало не по себе. Дурацкие ассоциации, но их никуда не выкинешь.
Всё было так, как Нейман и сказал. Вряд ли этот клуб в корне отличался от других. Разве что словом «элитным», которое относилось как к самому зданию, где всё, включая интерьер и отделку, было кричаще дорогим, так и к людям, что постепенно заполоняли собой пространство.
Я не очень понимала всеобщего веселья. Мне не нравилась музыка. Я ничего не понимала в боулинге, от горячительных напитков старалась держаться подальше. Дежурный бокал шампанского, который я практически не выпускала из рук, чтобы не предлагали другую выпивку.
Я пыталась находиться рядом с Нейманом, но, видимо, он и сам не понимал, чего просит: его без конца отвлекали, уводили куда-то под руку, он с кем-то разговаривал, пил (или делал вид – не знаю), а я подпирала нередко подпирала стенку, отданная на растерзание собственным мыслям.
Все нужные фотографии с разных ракурсов были сделаны. Основная миссия, как я считала, выполнена. Я бы удовольствием уехала домой, но пока, видимо, было ещё не время.
– Скучаешь? – этот голос подобен разорвавшейся бомбе. Я слишком хорошо его знаю, чтобы считать, что случайно уснула.
– Ты преследуешь меня, Роб? – спросила, разглядывая Индиго.
– Не льсти себе, – хохотнул он. – Я просто из этой тусовки. И хочешь ты или нет, но мы будем пересекаться.
– Что же тогда ты делал в небольшом городке? Там совершенно другой контингент, не достойный принца такой крови, как ты, – рискнула задать интересующий меня вопрос.
Он смотрит на меня пристально, прищурившись. Я шагнула на запретную территорию и пожалела об этом.
– У каждого из нас есть свои маленькие тайны, правда, Ника? – ответил он с лёгкой улыбкой на губах. Глаз она не коснулась. – Я же не спрашиваю, что делаешь здесь ты, зачем приехала в столицу и как очутилась рядом с этим холодным уродом?
То, как он назвал Неймана, покоробило меня. Ещё недавно я думала о Неймане куда хуже, чем охарактеризовал его Индиго, но у меня были на то причины. Видимо, были они и у Роберта Инденберга.
– Ладно. Это был дурацкий вопрос. Проехали и забыли, – пытаюсь я уйти со скользкой темы, но Индиго не захотел мне подыграть.
– Надеюсь, у тебя всё хорошо? – спрашивает он в лоб.
– У меня всё прекрасно, – я вдруг понимаю, что он стоит слишком близко, и мне это не нравится.
– Тогда потанцуем, Ника? Пока твой цербер занят? У него же вместо крови – лёд. Рядом с ним обморозиться можно.
– А ты слишком горяч. Обжечься недолго, – делаю я шаг в сторону, пытаясь уйти. Но Индиго мне не даёт – хватает за руку. На несчастье, я держу в этой руке шампанское.
Намеренно он это сделал или случайно – не просчитать. А только почти всё содержимое бокала выливается мне на платье.
Я чувствую себя ужасно. Я не привыкла портить дорогие вещи, и умом понимаю, что ничего страшного не случилось, а сердце готово выскочить из груди от испуга и расстройства.
– Упс, – Индиго, кажется, ситуация забавляет, – лорд Отмороженная Морда бьёт тебя за испорченные платья? Хочешь, я тебе десяток взамен куплю? Или, может, смогу компенсировать свою неловкость кое-чем другим?
Он сжимает мои плечи, и я понимаю, что случится сию секунду, если я что-нибудь не придумаю. Он не дал мне шанса. Ни вывернуться, ни отпрянуть: ладони его сжали моё лицо, а губы нашли мои.
Это был не поцелуй, а изнасилование. Жёсткое, бескомпромиссное. Показательное дерзкое шоу, рассчитанное на какой-то определённый результат. О страсти речь
