На колокольне забили тревогу. Площадь тем временем ярко осветили факелами. Натанаэль отвернулся от толпы. Сначала он хотел вернуться в комнату, располагавшуюся недалеко от гостиницы, где остановились Симон с Бенедиктой. Они с Авенариусом представились странствующими доминиканцами, поэтому августинцы выделили им две кровати в монастыре. Но теперь, когда напарник лежал мертвым у всех на виду, возвращаться в монастырь показалось Натанаэлю довольно рискованным. Поэтому он отыскал поблизости сарай, где в теплой соломе смог бы дождаться завтрашнего дня.
Он собрался уже пролезть через тесную дверь, но увидел вдруг нечто такое, что заставило его сердце биться чаще. Помощь близка! Он вознес короткую молитву небесам и поцеловал золотой крест на груди.
Господь не оставил его в беде.
– Вам придется передо мной объясниться, – сказал Августин Боненмайр.
Настоятель из Штайнгадена, словно сердитый учитель, смотрел сквозь стекла очков на Симона, который стоял перед ним, разинув рот. Не дожидаясь приглашения, Боненмайр вошел в их комнату и закрыл за собой дверь. Бенедикта в смущении села на кровать. За окном зазвонили колокола.
– Когда после вашего стремительного исчезновения пастор поведал мне о бедной мадам де Буйон и ее неизлечимо больных детях, я, само собой разумеется, был немало удивлен, – сказал настоятель и принялся расхаживать по комнате. – Я стал задаваться вопросом, с какой стати торговке из Ландсберга, у которой скончался брат, вдруг рассказывать подобные истории. – Он повернулся к Бенедикте. – Или, может, вы и есть та самая мадам де Буйон, а мнетогда соврали? Отвечайте!
Бенедикта лишь молча помотала головой.
– Ваше преподобие, позвольте объяснить… – начал Симон, но Боненмайр его тут же перебил.
– Мое недоумение переросло в недоверие, когда полчаса назад мощи святого Фелициана подверглись столь дьявольскому осквернению, какого этот мир прежде не видел! – Настоятель покачал головой, словно заглянул только что в преисподнюю. – Осквернены те самые мощи, которыми еще в полдень хотели полюбоваться мадам де Буйон и ее верный спутник… Что за совпадение! – Боненмайр переводил взгляд с Симона на Бенедикту. – Ну что за спектакль вы там устроили? Выкладывайте, пока я не позабыл, что Иисус всем нам завещал любовь и прощение!
Симон сглотнул и стал судорожно соображать, как же им выкрутиться. Вероятно, внизу их уже дожидались стражники Роттенбуха, чтобы отвести в темницу. Что за этим последует, было ясно как божий день – пытки, а потом казнь, с которой колесование Шеллера не шло ни в какое сравнение. Осквернение святыни! Палач, скорее всего, вспорет им животы, вынет на их же глазах внутренности, а после сожжет заживо.
В тот же момент Симон понял, что этим палачом будет Куизль. С тех пор как умер старый палач Роттенбуха, под начало Куизля перешел и этот округ. Якоб грустно посмотрит на них пустыми глазами, может быть, покачает головой, потом, словно отбросы с живодерни, завернет в шкуры и потащит к лобному месту.
А Магдалена будет смотреть…
Но, возможно, оставался еще один выход. Симон решил выложить все как есть. Он глянул на Бенедикту, которая так и не встала с кровати, лишь едва заметно кивнула.
– Все не так, как вы думаете, – начал он. – Эта женщина действительно сестра Андреаса Коппмейера. Ее брат обнаружил нечто такое, что, вероятно, стоило ему жизни…
И Симон поведал настоятелю Боненмайру всю историю. Он начал со смерти Коппмейера, рассказал о крипте и загадках и высказал предположение, что они набрели на след легендарных сокровищ тамплиеров. Он излил настоятелю всю душу и вручил дальнейшую свою судьбу в его руки.
Боненмайр во время повествования уселся на единственный в комнате стул и внимательно слушал. Когда Симон закончил рассказ, настоятель долгое время ничего не произносил. За окнами продолжали надрываться колокола. Наконец он обратился к лекарю:
– Загадки, ведущие к сокровищу, которое разыскивают сотни лет! – Боненмайр покачал головой. – Симон, либо вы сумасшедший, либо это самая дерзкая ложь, какую когда-либо произносили уста уличенного еретика.
– Это правда! – воскликнул Симон, – Господь свидетель!
В качестве доказательства он взял меч с кровати и протянул его Боненмайру. Тот провел пальцами вдоль клинка и прочел надпись.
– Heredium in baptistae sepulcro… – пробормотал настоятель. – Наследие в могиле крестителя… – Он поднял глаза. – Это еще ничего не доказывает. Простая сентенция на клинке, не более. И вообще, кто сказал, что это меч святого Фелициана? Он может быть вашим собственным.
– Спросите Михаэля Пискатора! – вмешалась Бенедикта. – Он сможет подтвердить, что это тот самый меч, который лежал в гробу с мощами!
– Тогда мне пришлось бы препроводить вас к августинцам, – задумчиво проговорил Боненмайр. – Осквернение реликвий есть одно из худших преступлений христианства. С вас живьем кожу сдерут…
– У меня к вам предложение, – быстро воскликнул Симон. – Мы вместе найдем эти сокровища! Если у нас получится, это и будет доказательством того, что мы не врали. Мы передадим все деньги монастырю Штайнгадена, и никто не узнает, кто осквернил мощи святого Фелициана.
Августин Боненмайр нахмурился.
– Вы предлагаете мне вступить в сговор с еретиками и осквернителями святынь?
– Во благо церкви! – вставил Симон. – Вы ничего не теряете. Если мы не найдем сокровища, вы всегда можете нас выдать.
Настоятель надолго задумался. Снаружи все еще доносился колокольный звон и отдаленные крики. Вероятно, жители Роттенбуха до сих пор полагали, что в монастыре бесчинствовал дьявол.
Остается лишь надеяться, что им не вздумается искать его в гостинице,в отчаянии подумал Симон.
Наконец Боненмайр прокашлялся.
– Ну хорошо. Я рискну. Но при одном условии.
– Что угодно, – ответил Симон.
– С этого момента вы оба будете находиться под моим присмотром. Оставаться в Роттенбухе вам все равно опасно. Брат Михаэль не дурак. Совсем скоро он велит разыскать французскую даму и ее спутника. Поэтому отправимся в Штайнгаден.
Настоятель взял меч и открыл дверь. Только теперь Симон заметил, что снаружи их дожидались два не слабых на вид монаха. Заметив его взгляд, Боненмайр улыбнулся.
– Брат Йоханнес и брат Лотар, – представил он монахов. – Оба еще послушники и пока не приняли орденских обетов, потому клятвой о ненасилии не связаны. И с давних пор не обделены… некоторыми умениями. – Настоятель двинулся к лестнице. – Или вы думали, я отправлюсь в логово преступников и святотатцев без защиты?
Симон и Бенедикта последовали за настоятелем, а позади них зашагали свирепой наружности монахи.
На улице их дожидалась четверка вороных лошадей, запряженных в крытые сани. Симон увидел, что его лошадь и конь Бенедикты кто-то уже привязал позади саней. Они исчезнут, не оставив после себя ни следа. Вместе с настоятелем и молчаливыми монахами они уселись на мягкие скамьи. Гиганты-послушники безучастно уставились в ночь, хотя Симон не сомневался, что при малейшей попытке к бегству одетые в рясы головорезы скрутят их, не моргнув глазом.
Щелкнул кнут, и лошади тронулись с места. Прежде чем сани скрылись за поворотом, сзади на них запрыгнула словно из ниоткуда возникшая тень. Она бесшумно вскарабкалась на крышу и легла там на живот, чтобы холодный ветер не задувал в лицо.
12
Казнь была назначена на субботу, ровно в полдень.
Уже с самого утра в город начали стекаться жители близлежащих селений. У лотков вокруг рыночной площади торговцы продавали жирные колбаски и горячее вино, от которого у людей розовели щеки и стекленели глаза. По Монетной улице расхаживал с криками точильщик ножей; на прилавках, сколоченных накануне на скорую руку, выкладывали на продажу медные горшки, глиняные миски и сморщенные яблоки. В воздухе стоял запах угля, конского навоза и истоптанных коровьих лепешек. Люди смеялись и болтали, и лишь время от времени кто-нибудь украдкой оглядывался в сторону тюрьмы. Там, возле дверей, до сих пор дежурили стражники.
