что зрители встанут и оставят за собой пустой зал, и этого удара Шан Сижуй уже не переживет. Но оказалось, что зрители согласны были ждать до тех пор, пока не опустеет небо и не состарится земля. Чэн Фэнтай медленно выдохнул и обернулся к Фань Ляню, тот глядел неподвижно. Чэн Фэнтай толкнул его, и он словно пробудился ото сна, вздрогнул испуганно, снял очки, вытащил носовой платок и промокнул горькие слезы в уголках глаз. Затем он вскинул голову, и Чэн Фэнтай увидел, что глаза его и кончик носа покраснели.
Фань Лянь сказал:
– Если актер поет так, как сегодня, и если зрители его слушают так, как сейчас, значит, конец уже близко.
Чэн Фэнтай смерил его взглядом:
– Что за вздор! Сказал бы что-то хорошее.
Фань Лянь только рукой махнул, значило это, что с таким несведущим зрителем ему и говорить не о чем.
Прошло где-то полчаса, свист в ушах Шан Сижуя стих, и лишь тогда он продолжил спектакль. В зале по-прежнему стояла тишина, но в этой тишине чувствовалась жизнь, чары развеялись, лица потихоньку оживали, пальцы невольно отбивали ритм, а из груди вот-вот готов был вырваться возглас одобрения – под этой тишиной закипали чувства.
Не отрывая взгляда от сцены, Чэн Фэнтай сказал Фань Ляню:
– Помоги мне кое с чем.
В этот день Фань Лянь был особенно учтив с Шан Сижуем, раньше его отношение к актеру металось от любви до ненависти: он обожал гений Шан Сижуя, дарованный небесами, но поступки его не одобрял; то задирал его, то восхвалял, в общем, вечно лицемерил. Но сегодня, казалось, чувство обожания затмило собой все прочие, после спектакля он пригласил Шан Сижуя на ночной ужин и вдобавок отвесил ему почтительный поклон. С началом японской оккупации на улицах города изо дня в день, месяц за месяцем неуклонно соблюдался комендантский час: не только традиционные театры закрывались раньше обычного, но и закусочные, прежде кормившие любителей ночной жизни, теперь прекращали работу с окончанием дня. Впрочем, у Фань Ляня имелись свои методы: он потащил Шан Сижуя и Чэн Фэнтая в небольшой публичный дом, где играли на музыкальных инструментах оперные арии, тот самый, в котором работала барышня с цинем, излечившая Цзян Мэнпин от бесплодия. Хозяйка вышла им навстречу с фонарем в руках, во дворе было тихо, видно, они давно уже закрыли двери. Фань Лянь не стал ждать, пока она заговорит, а начал первым:
– Мы просто ищем место, где могли бы поговорить, нам не требуется, чтобы кто-то прислуживал, горшочек хого подадите, будет славно.
Невзирая на его слова, хозяйка проводила гостей во флигель, там служанки зажгли лампы, разожгли угли и подготовили горячие полотенца для рук, все чин чином. Окна были занавешены толстым войлоком, он и от холодов защищал, и от нежелательных взглядов: японские патрули снаружи могли заметить свет в окнах и арестовать за нарушение комендантского часа. Фань Лянь пару раз покосился на эти занавески, а хозяйка сказала со смехом:
– И за что нам, простому бэйпинскому люду, такие страдания? Комендантского часа боимся, ужинать при свете не смеем, едим впотьмах, на ощупь, того и гляди палочками себе нос проткнем.
Фань Лянь тоже заулыбался. Очень быстро девушки принесли с кухни котелок для хого, немного мяса с овощами и закуски, расставили все на столе и удалились. Трое сидели в тишине, друг напротив друга, уже без прежнего смеха и шуточек. Фань Лянь наполнил рюмки друзей и поднял свою со словами:
– Первым делом я хочу почтить Шан-лаобаня.
С его лица исчезла излюбленная лукавая улыбочка, и Шан Сижуя он назвал не братцем Жуем, а поднял бокал за Шан-лаобаня. В котелке клокотал обжигающе горячий бульон, от его поверхности поднимался пар, и в окутывающем их тумане Шан Сижуй с Фань Лянем чокнулись. Фань Лянь продолжал:
– Послушав сегодняшнее выступление Шан-лаобаня, я правда… Шан-лаобань, я необыкновенный счастливчик. Нынешнее время не щадит людей, но покуда сударь Шан продолжает петь, даже в это нехорошее время уготован нам кусочек счастья.
Он налил себе еще вина и с удовольствием осушил чарку, подогретое вино обожгло внутренности, кровь закипела в жилах, убийственная сила дарованного им наслаждения была сравнима с пением Шан Сижуя. Поклонники театра мыслили наравне с Фань Лянем: в сегодняшнем изменчивом мире, где утром не знаешь, доживешь ли до вечера, где борьба за жизнь выматывает так, что валишься с ног, одно лишь пение Шан Сижуя оставалось ярким пятном, кусочком царства небожителей, куда хоть ненадолго сбегали от идущей по пятам тоски.
Шан Сижуй сидел с безучастным выражением на лице, уставился в оцепенении на пузырьки, лопающиеся на поверхности кипящего хого. Фань Лянь решился излить ему душу:
– Нашему поколению довелось в полной мере насладиться твоим искусством, хочется и потомкам кое-что оставить. Шан-лаобань, я все устрою, сниму на пленку лучшие из твоих спектаклей, что ты думаешь?
Шан Сижуй ничего не ответил, только, постучав палочками по краю котелка, выровнял их, выудил вермишелину и отправил в рот. Фань Лянь так и не понял, то ли из-за обострившейся глухоты он не разобрал его слов, то ли в принципе не одобрил затею со съемкой кино, и, не зная, как быть, бросил на Чэн Фэнтая умоляющий взгляд. Тот пришел ему на выручку:
– Вообще-то это я предложил. Шан-лаобань, как вы на это смотрите?
Шан Сижуй протянул «а-а», палочками помог себе втянуть лапшу и медленно проговорил:
– Хорошо, это интересно, кино интересно смотреть.
Его отсутствующий вид внушал тревогу. Чэн Фэнтай обеими руками ухватил его за щеки, вынуждая посмотреть на себя, и, сосредоточенно глядя прямо ему в глаза, произнес серьезно:
– Шан-лаобань, я хочу снять для тебя кино, «Прогулку по саду и прерванный сон», «Опьянение Ян-гуйфэй», выберем что-то из классики и запишем, это не составит тебе большого труда.
Шан Сижуй отозвался выражавшим согласие «а-а». Чэн Фэнтай отпустил его, и тот, развернувшись обратно к хого, продолжил трапезу.
Этой ночью Чэн Фэнтай отправился спать домой, Фань Лянь вызвался его проводить, а по дороге продолжил разговор:
– Как по мне, братец Жуй становится все отрешеннее от мира, это, случаем, не признак болезни?
Чэн Фэнтай вздохнул:
– А ты как думаешь, он, когда выходит на сцену, похож на больного?
Фань Лянь задумался.
– Тоже верно, многих деятелей искусства от нашего мира будто стекло отделяет, все, что они говорят и делают, обращено лишь к ним самим. Мастерство братца Жуя достигло таких высот, что ему полагается даже обзавестись некоторыми причудами!
Чэн Фэнтай сказал:
– Мне неважно, как ты это устроишь, сколько денег придется потратить,
