другой раз я навещу старшего брата и принесу свои извинения.
Шан Луншэн завязал шапку и кивнул, затем взглянул на Шан Сижуя. Тот так и не понял, что произошло, с чего вдруг Чэн Фэнтай набросился на Ду Ци? Слегка разгневанный и сбитый с толку, он совершенно запутался и теперь стоял посреди комнаты, хлопая глазами. Наставление глупого младшего братца – теперь не забота Шан Луншэна, и тот ушел со спокойной душой.
Шан Сижуй уставился на Чэн Фэнтая:
– Чего это вы с Ду Ци сцепились? Еще и драться удумал! Совсем больной, что ли?! – Он сел обратно и зацепил палочками кусок мяса. – Так расшумелись, что я и не поел толком!
Чэн Фэнтай встал у него за спиной, руку положил ему на макушку и принялся массировать.
– Давно пора его поколотить, а то возомнил о себе невесть что!
Шан Сижуй жевал без остановки. Чэн Фэнтай прошептал:
– Как по мне, лучше бы ты в театре не выступал.
Шан Сижуй ответил:
– Это невозможно.
Чэн Фэнтай продолжил:
– Как по мне, лучше бы ты никогда не пел оперу, а был бы простым столяром или сапожником, продавцом сладостей или извозчиком. Только бы ты был цел и невредим, а еще счастлив.
Из глаз Шан Сижуя вдруг покатились две слезинки, боясь, что Чэн Фэнтай их заметит, он стремительно отер их тыльной стороной ладони, по-прежнему не прекращая жевать:
– А я очень счастлив оттого, что тем, кто критиковал меня раньше, теперь и придраться не к чему в моих выступлениях, как тут можно не радоваться?
Разве мог Ду Ци вообразить себе глубину ужаса и страданий Шан Сижуя, усугубляющаяся глухота терзала его подобно казни «тысячи надрезов»[88]. То, что он оттачивал больше десяти лет, самая блестящая из его способностей оказалась искалечена. Страстные театралы хотели от Шан Сижуя лишь одного: чтобы он выступал в театре с хорошими пьесами, как будто Шан Сижуй живет лишь ради того, чтобы исполнять оперу. И даже если это будет стоить ему здоровья, ничего страшного, инвалидность только добавит красок к его полулегендарному образу. Однако легенду эту пишут сами театралы, и, слыша все эти пересуды, Чэн Фэнтай закипал от злости. Он вспомнил слова, что Шан Сижуй сказал ему когда-то: «В этом мире один лишь второй господин по-настоящему меня понимает, а они нет, они меня восхваляют». Тогда Чэн Фэнтай не очень-то понял разницу между «пониманием» и «восхвалением», подумал еще, что умеет Шан Сижуй красиво говорить. Но теперь, чем дольше он на него смотрел, тем яснее осознавал: поклонники Шан Сижуя исчисляются десятками тысяч, каждый готов жить и умереть ради него, пустить по миру свою семью, но любили-то они сударя Шана, стоявшего на сцене, и опера занимала в их сердцах первое место, только потом шел сам сударь Шан. Шан Сижуй нисколько не заблуждался на этот счет, сердце его было подобно чистому зеркалу, а потому он и не расслышал в словах Ду Ци ничего, что могло бы ранить его душу. Ду Ци всего относился к нему так же, как и другие поклонники, и не более.
Шан Сижуй сказал:
– Если бы я никогда не исполнял оперу, мы и не встретились бы.
На это Чэн Фэнтай ответил:
– Встречи наши определяет судьба, и если людям суждено встретиться, что ни делай, так тому и быть. Допустим, тебя не продали бы в театральную труппу, и сейчас ты наверняка стал бы воришкой из какого-нибудь притона, а я прогуливался бы по Тяньцяо, ты стянул бы у меня бумажник – вот встреча наша и состоялась. – Подушечкой большого пальца Чэн Фэнтай вытер слезы Шан Сижую. – Я бы взглянул на тебя – что за мелкий карманник, а какой ловкий! Ну ладно, вот и не потащил бы тебя в полицейские управление, и так мы с тобой и подружились бы!
Эта речь развеселила Шан Сижуя, и, не сдержавшись, он всю ладонь Чэн Фэнтая забрызгал соплями.
Глава 19
С этого момента Чэн Фэнтай не желал пропускать ни единого спектакля Шан Сижуя. Впрочем, не он один так думал, к нему присоединились все театралы Бэйпина без исключения. Вроде как подвергая сомнению моральный облик Шан Сижуя, в то же время они сидели в зале с широко распахнутыми глазами, навострив уши, боясь пропустить ниспосланное с небес императорское повеление. Те, кто прежде не особо жаловал Шан Сижуя, теперь признали, что есть в его игре особое изящество, ну а самые отчаянные поклонники, невзирая на полыхающий огонь войны, откладывали все свои дела и приезжали ненадолго в Бэйпин ради того, чтобы вдоволь наслушаться оперы в его исполнении. У театралов сложилась молчаливая договоренность: считать невероятные и стремительные успехи Шан Сижуя не чем иным, как сиянием умирающей звезды или фитилем догорающей свечи, что, перед тем как погаснуть навеки, вспыхивает напоследок. А иначе почему оглохший почти человек стал петь еще лучше? Шан Сижуй ведь не небожитель какой-нибудь!
Ему и самому казалось, что в жизни его осталось всего три дела, которыми он занимался изо дня в день: выпить лекарства, выступить на сцене да замереть в оцепенении. Он стал еще молчаливее, впадал в глубокий транс подобно монаху. В тот день Чэн Фэнтай решил послушать оперу в исполнении Шан Сижуя вместе с Фань Лянем, сперва они отправились за кулисы, чтобы приветствовать сударя Шана. Пришли они раньше времени, даже не все актеры труппы «Шуйюнь» еще собрались, но слышался уже чей-то плач. Чэн Фэнтай толкнул дверь и увидел Шан Сижуя, кланяющегося статуе Тан Мин-хуана, вокруг стояли лишь немногие близкие ему люди да Ду Ци. Лицо Шан Сижуя было залито слезами, актеры стояли с печальным видом. Чэн Фэнтай не понимал, что здесь происходит, слышал только, как Шан Сижуй говорит сквозь слезы:
– …в детстве я воровал ваши, почтенный, подношения, целую свиную голову в одиночку съел, а потом еще вас и оговорил, сказал, будто вы явили чудо; что-нибудь разобью за кулисами и снова на вас повешу, мол, еще одно чудо. Батюшка меня поколотит, я вам на лицо нанесу грим дахуаляня; поставят меня в наказание на колени, я вашу почтенную статую в выгребную яму швырну. Это потом уже, когда я вырос, закончил обучаться мастерству, то поклялся построить для вас, почтенный, храм в искупление грехов, да все денег, грошей каких-то жалко было! Вот и отложил, называется, до сих пор храм не построен!
Не сдержавшись,
